Цитаты в теме «день», стр. 456
счастье-это...Коль спросите, что для меня значит счастье,
Отвечу вам:"Солнышко после ненастья,
В морозное утро-узор на окне,
Познание истины той, что в вине,
Улыбка, которую дарит прохожий,
И день, что совсем на другой не похожий,
Желанье, что может исполниться враз,
Любить ошибаясь, пусть даже не раз,
Возможность с подружкой опять поболтать,
И руки мужчины, что могут ласкать,
Добро то, что ближнему можем дарить,
Раздумья по поводу «быть иль не быть»,
Забота любимых моих дочерей,
Дороже которых нет в жизни моей
Свой путь проходя — неспеша торопись.
Вот это есть счастье и это есть жизнь
Есть всего три подобающие темы для собеседников, у которых очень мало времени: смерть, сон и текст.
Смерть — наше общее будущее, от которого, пожалуй, никому не отвертеться.
Сон — самый общедоступный опыт небытия, но мало кому достает мужества признать эти путешествия на изнанку мира не менее важной частью жизни, чем бодрствование. (В самом деле, не странно ли, что всем, без исключения, необходимо ежедневно отлучаться из обитаемой реальности в какое-то иное пространство, но при этом каждый спешит пренебрежительно заверить остальных, что отлучки эти не имеют никакого значения, а сновидения бессмысленны и брать их в расчет — глупость, если не безумие?)
Текст — наша общая плоть; порой мне кажется, что ткань человечьего бытия соткана из той же материи, что и книги: из слов. (В начале было Слово, не так ли? — и еще вопрос, воспоследовало ли за ним Дело, или было решено, что сойдет и так )
Считается, что жить ради собственного удовольствия — «плохо». Родители, словно бы задавшись целью воспитать для себя более-менее сносный обслуживающий персонал, внушают маленьким человечкам, что следует посвятить свое существование другим высокоразвитым белковым организмам, каковые не способны порадовать себя самостоятельно (поскольку, ясное дело, тоже поглощены чужими заботами). Общеизвестно ведь, что заниматься чужими делами много проще, чем собственными, поэтому все, включённые в порочный круг неустанной озабоченности друг другом, вполне довольны и менять тут ничего не собираются.
Ну и ладно.
И все же, все же
Есть дни, приближающие нас к смерти, и есть просто дни жизни — те, что были прожиты исключительно ради собственного удовольствия, а значит — вне времени.
Первых, как водится, много (почти все), вторые ну случаются порой.
Дурацкая и нелепая пропорция, да?
Ну что за жизнь? — не жизнь, а геморрой!
Вот воскресенье — мой законный выходной
Будильник, сука, по ошибке зазвонил
Потом сосед, козлище, «засверлил»
Открыл окно, на голову грачи насрали!
Придурки под окном поссали
И голова трещит, лишь помнится — «давай, давай !»
О точно! Начну-ка день со слова — «наливай!»
1. Утро всё ближе и ближе. Тишина гробовая, ни звука! По морде будильничьей, вижу звонить собирается! Сука!
2. Кто рано встаёт, тому бог перфоратор даёт
3. Открыл окно, вскочив с постели, а сверху шлёп — кусок говна. Грачи — засранцы прилетели, а х@ли сделаешь — ВЕСНА!
4. Бросать окурки в форточку-дурной тон. Они могут упасть на хороших людей, которые ссут под окнами!
5. Не знаю кто это такой «Давай-Давай» но вчера за него так на бухались!
Под осень снова мне приснилась ты,
Приятно в холод стелется листва,
Я мял тогда красивые цветы,
Боясь услышать страшные слова.
Ты говорила, любишь не меня,
И голос твой дрожал, и город плыл,
Глаза блестели на закате дня,
И нежно-горьким был октябрьский дым.
Нам всем однажды не сказали: «да»
Когда нам было двадцать с лишним лет,
И разные большие города
Нам зажигали в утешение свет.
И все-таки везде, в любой стране
Лишь золотом блеснёт кленовый лист,
Под осень вспоминаешься ты мне
И самый лучший в мире город Минск.
И разных городов манящий свет
Не обесцветил осени той цвет.
Кому однажды не сказали: «да»,
Тот не однажды был еще любим.
Сияет твоей юности звезда
Над куполом кленово-золотым,
И сохранят года и города
Как нежно-горьким был октябрьский дым.
Мне на первый октябрьский день
Реагировать сразу лень,
А он вносит свою «дополнень»
В неприятностей перечень.
Ты пришел оторвать от дел,
Обратить на себя внимание,
Выдавая чужое дыханье
Весь боярышник покраснел.
А сентябрь, отойдя назад,
По срывал за собою листья,
И затравленным взглядом лисьим
Озирался в кругу оград.
Да, я видел, как желтый хвост,
Удаляясь, скрывался в арке,
И когда мне его стало жалко,
Я почувствовал, как я прост.
А октябрь все дышал и дышал
На боярышник красный, морозный,
На опавший, на самый поздний
Я и это сорвать опоздал.
Ты прости, что не звонил давно я,
И не приглашал на кофе, пиво,
Нет, меня не посетило горе,
И стрела Амура не пронзила.
Как там все? Андрюха с Димкой в Польше,
И дела получше у Валеры.
Я на месте, в интернете больше —
Релаксирую и тренирую нервы.
В «Одноклассниках» уж не бывал давно я,
Все «Жемчужины» читаю, чьи-то перлы,
Иногда сдержусь — но не завою,
Отмечаю, кто сегодня первый.
Там метафор освежат оттенки,
А кому-то просто бросят вызов.
Но зато за свет плачу копейки —
Перестал смотреть я телевизор!
Человек, путь которого полон опасностей, должен жить без любви. И дело здесь не в том, чтобы оберегать свою душу от лишних ран, — вовсе нет. Тот, кто не решается любить из трусости или самолюбия, достоин презрения.
Дело в ином: нельзя допускать, чтобы тебя полюбил кто-то другой. Потому что человек, чья карма окутана грозовыми тучами, вряд ли доживет до мирной кончины. Он погибнет, и та, кто отдала ему свою душу, останется на свете одна. Какой бы героической ни была бы твоя смерть, ты все равно окажешься предателем, причем предашь самое дорогое существо на свете. Вывод очевиден: никого не пускай в свое сердце и тем более не вторгайся в чужое. Тогда, если ты погибнешь, никто не будет сражен или даже просто ранен горем. Ты уйдешь легко и беспечально, как уходит за горизонт облако.
Ты приезжаешь на презентацию новой коллекции сумок «Tod's» и видишь всех этих фурий, которые с горящими глазами мечутся, как во время пожара, разбрасывая локтями продавцов и сметая с полок все, что на них выложено. А потом, ночью, встречаешь их же в новом, только что открытом ресторане, претендующем быть на гребне волны в этом месяце. Видишь всех этих жующих и выпивающих манекенов с чувством выполненной миссии на лицах. И у тебя остается четкое ощущение, что смыслом жизни для них является потратить за один день все заработанное на еду, аксессуары и одежду. Пожалуй, они счастливы только в короткий момент оплаты за покупку. В те несколько минут, когда меняют свои деньги на плотские удовольствия.
Там, где похоронен старый маг,
Где зияет в мраморе пещера,
Мы услышим робкий, тайный шаг,
Мы с тобой увидим Люцифера.
Подожди, погаснет скучный день,
В мире будет тихо, как во храме,
Люцифер прокрадется, как тень,
С тихими вечерними тенями.
Скрытые, незримые для всех,
Сохраним мы нежное молчанье,
Будем слушать серебристый смех
И бессильно-горькое рыданье.
Синий блеск нам взор заворожит,
Фея Маб свои расскажет сказки,
И спугнет, блуждая, Вечный Жид
Бабочек оранжевой окраски.
Но когда воздушный лунный знак
Побледнеет, шествуя к падению,
Снова станет трупом старый маг,
Люцифер — блуждающею тенью.
Фея Маб на лунном лепестке
Улетит к далекому чертогу,
И, угрюмо посох сжав в руке
Вечный Жид отправится в дорогу.
И, взойдя на плиты алтаря,
Мы заглянем в узкое оконце,
Чтобы встретить песнею царя
В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
И орел не взмахивал крыльями,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.
А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передает.
Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.
Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово это — Бог..
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества.
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.
Орёл
Орёл летел всё выше и вперёд
К Престолу Сил сквозь звёздные преддверия,
И был прекрасен царственный полёт,
И лоснились коричневые перья.
Где жил он прежде? Может быть в плену,
В оковах королевского зверинца,
Кричал, встречая девушку-весну,
Влюблённую в задумчивого принца.
Иль, может быть, в берлоге колдуна,
Когда глядел он в узкое оконце,
Его зачаровала вышина
И властно превратила сердце в солнце.
Не всё ль равно! Играя и маня,
Лазурное вскрывалось совершенство,
И он летел три ночи и три дня
И умер, задохнувшись от блаженства.
Он умер, да! Но он не мог упасть,
Войдя в круги планетного движенья.
Бездонная внизу зияла пасть,
Но были слабы силы притяжения.
Лучами был пронизан небосвод,
Божественно-холодными лучами,
Не зная тления, он летел вперед,
Смотрел на звёзды мёртвыми очами.
Не раз в бездонность рушились миры,
Не раз труба архангела трубила,
Но не была добычей для игры
Его великолепная могила.
Я служил пять лет у богача,
Я стерег в полях его коней,
И за то мне подарил богач
Пять быков, приученных к ярму.
Одного из них зарезал лев,
Я нашел в траве его следы,
Надо лучше охранять краль,
Надо на ночь зажигать костер.
А второй взбесился и бежал,
Звонкою ужаленный осой,
Я блуждал по зарослям пять дней,
Но нигде не мог его найти.
Двум другим подсыпал мой сосед
В пойло ядовитой белены,
И они валялись на земле
С высунутым синим языком.
Заколол последнего я сам,
Чтобы было, чем попировать
В час, когда пылал соседский дом
И вопил в нем связанный сосед.
– Я ведь шел голодный, так что, сам понимаешь, на третий день сердце начало сдавать Ну и вот, ползу я по круче, подо мной – обрыв, пропасть, пробиваю в снегу ямку, чтобы сунуть кулак, и на кулаках повисаю – и вдруг сердце отказывает. То замрет, то опять работает. Да неуверенно, неровно. Чувствую – помешкай оно лишнюю секунду, и я свалюсь. Застыл на месте, прислушиваюсь – как оно там, внутри? Никогда, понимаешь, никогда в полете я так всем нутром не слушал мотор, как в эти минуты – собственное сердце. Все зависело от него. Я его уговариваю – а ну-ка, еще разок! Постарайся еще Но сердце оказалось первый сорт. Замрет – а потом все равно опять работает Знал бы ты, как я им гордился!
У меня странное чувство, будто солнце светит на этих троих ярче прежнего. Все остальное выглядит как обычно — куры возятся в траве на крышах глиняных домов, кузнечики прыгают с куста на куст, детишки полынными метелками сгоняют мух с вяленой рыбы, и они поднимаются черными облаками, — все, как обыкновенно в летний день. Кроме солнца, а оно светит на трех приезжих в сто раз ярче, и я вижу Швы, где они составлены. И почти вижу внутри у них аппарат, который принимает мои слова, пробует засунуть их туда и сюда, поворачивает так и этак, а когда не находит для них удобного готового места, отбрасывает, будто их и не говорили.
Как легко решить, что ты слаб,
Чтобы мир изменить.
Опустить над крепостью флаг
И ворота открыть
Пусть толпа войдёт в город твой,
Пусть цветы оборвёт.
И тебя, в суматохе людской,
Там никто не найдёт
Как легко знать, что ты в стороне,
Что решаешь не ты.
Пусть другие побеждают в войне
И сжигают мосты
Пол-пути позади и немного осталось,
И себя обмануть будет легче всего.
От ненужных побед остается усталость,
Если завтрашний день не сулит ничего.
И как трудно стерпеть и сберечь все цветы,
И, сквозь холод и мрак,
Поднимать на мачте мечты,
Свой единственный флаг.
Будет день горести,
Может быть в скорости,
Дай мне бог дождаться встречи с ним.
В этот день горести
Я воздам почести
Всем врагам, противникам своим.
Пусть они злобные —
Станут вдруг добрые,
Пусть забудут про свою беду.
Пусть забудут обо всем
И идут своим путем,
А я без них уж как-нибудь дойду.
Будет день радости,
Дай мне, бог, до старости
Как-нибудь дождаться встречи с ним.
Чтоб забыв о гордости,
Я простил подлости
Всем друзьям, товарищам своим.
Пусть они нервные —
Будут мне верные,
Пусть один нам будет дальний путь.
Дай пройти нам этот путь
И дойти когда-нибудь
И не дай друг друга обмануть.
Кончен день вечером,
Мне терять нечего,
Сяду я и отдохну от дел.
И скажу каждому —
Был день однажды мой,
И я достиг того, чего хотел.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «День» — 10 000 шт.
