Цитаты в теме «эпоха», стр. 11
Таамаг представляла собой единый нравственный монолит, возможно, где-то и в чем-то заблуждающийся, но простой и определенный. Такими, должно быть, рождались все люди в эпоху, когда эпос не только царствовал, но и не осмысливался еще как эпос. Люди цельные и в цельности своей не знающие сомнений.
Рассердился – значит, рассердился. Раскаялся и заплакал – так раскаялся и заплакал. Если полюбил кого-то, то сразу и на всю жизнь. Схватил в охапку и бежать, авось не догонят, а имя украденной можно узнать и по пути. Решил пожертвовать жизнью за друга – пожертвовал. Мысль была словом и одновременно действием. Головой никто не крутил, не ныл и назад не оборачивался.
«А сейчас люди дробные. Вроде и убивают реже, зато гадят чаще. И любят, точно дохлую кошку гладят, и сердятся половинчато, и прощают в треть сердца. И все как-то вяло, без силы, без желания И кому мы такие нужны? Эх, зажег бы кто нас!» – подумала Ирка.
Есть новый вид «застенчивых» парней: стесняются быть чуточку умней, стесняются быть нежными к любви. Что нежничать? Легли, так уж легли. Стесняются друзьям помочь в беде, стесняются обнять родную мать. Стараются, чтоб их никто, нигде не смог на человечности поймать. Стесняются заметить чью-то ложь, как на рубашке у эпохи — вошь, а если начинают сами лгать, то от смущения, надо полагать. Стесняются быть крошечным холмом, не то чтобы вершиной: «Век не тот »Стесняются не быть тупым хамлом, не рассказать пошлейший анекдот. Стесняются, чья совесть нечиста, не быть Иудой, не продать Христа, стесняются быть сами на кресте —неловко как-то быть на высоте. Стесняются карманы не набить,стесняются мерзавцами не быть,и с каждым днем становится страшней среди таких «застенчивых» парней.
Под не выплакавшейся ивой я задумался на берегу, как любимую сделать счастливой? Может, этого я не могу? Мало ей и детей, и достатка, жалких вылазок в гости, в кино. Сам я нужен ей-весь, без остатка,а я весь-из остатков давно. Под эпоху я плечи подставил, так, что их обдирало сучье, а любимой плеча не оставил, чтобы выплакалась в плечо. Не цветы им даря, а морщины, возложив на любимых весь быт, воровски изменяют мужчины, а любимые лишь от обид. Как любимую сделать счастливой?С чем к ногам ее приволокусь? Если жизнь преподнес ей червивой. Даже только на первый надкус? Что за радость - любимых так часто обижать ни за что ни про что? Как любимую сделать несчастной. - Знают все, как счастливой - никто.
— Сумасшедший — это тот, кто живёт в своём собственном мире. Как, к примеру, шизофреники, психопаты, маньяки. то есть те, кто явно отличаются от других.
— ( )
— ( ) вы наверняка слышали об Эйнштейне, который говорил, что нет пространства и времени, а есть их единство. Или о Колумбе, который настаивал на том, что по другую сторону океана — не бездна, а континент. или об Эдмонде Хиллари, который был убежден, что человек может взойти на вершину Эвереста. Или о «Битлз», которые создали другую музыку и одевались словно люди совершенно иной эпохи. Все эти люди, и тысячи других, тоже жили в своем особом мире.
Что нам осталось к двадцати годам?
Исписанный блокнотик под подушкой,
Родная сердцу мягкая игрушка,
Альбом с рисунками с обложкой Нотр-Дам
Дневник за пятый, лента с выпускного,
Тетрадь с запиской: « а пойдём в кино? »
Украдкой выпитое красное вино,
Глаза напротив, странные немного
Сны о любви в эпоху пирамид,
И поцелуй наш первый Настоящий
А память, как безликий чёрный ящик,
Осколки радостей так бережно хранит
Что нам осталось? Пара точных ран,
Что в дождь порой напомнят нам о прошлом,
Тоска по детству «Нужно», «невозможно» —
Помада, шпильки И пустой карман.
Что нам осталось к двадцати годам?
Всё то, что в эти годы было с нами.
И за простыми, в общем, именами,
Мы в память прячем два десятка драм.
Все эти люди вечно будут здесь —
Гасить лампады или ставить свечи.
И зря твердят что время — вправду лечит —
Оно лишь боль не допускает до сердец.
Мы должны шагнуть в ловушку с открытыми глазами, собрав все мужество и помня, что для себя надежды у нас почти не остается. Ибо, государи мои, очень может статься, что все мы погибнем в этой черной битве, погибнем вдали от земель, населенных людьми. Даже если Барад-Дур все-таки падет, мы с вами в новую эпоху, которая откроется для других, не вступим. Но таков, думается мне, наш долг. Посудите сами, разве такая смерть не лучшая из возможных? Ведь если мы ничего не предпримем, смерть найдет нас и здесь, с той же неизбежностью, но разница будет немалой, ибо, умирая, мы будем знать, что новая эпоха не настанет уже никогда.
Люди — бывшие животные, поэтому они так много говорят о погоде и климате, в их органах чувств живёт первобытная память об условиях выживания в доисторическую эпоху. В этих дежурных, однообразных разговорах таится, однако, вполне реальная проблема: хоть мы и живём в квартирах, в условиях постоянной температуры, которую обеспечивает нам проверенная, давно обкатанная технология, нам всё равно не избавиться от этого психологического атавизма; а значит, полное осознание собственного тотального и неизбывного ничтожества и несчастья может иметь место лишь по контрасту — в более или менее благоприятных климатических условиях.
Их бег вдвоём был сквозь эпоху спешки,
где все бегут, но только по делам,
и с подозреньем искоса глядят
на молодых, бегущих не по делу,
их осуждая за неделовитость,
как будто в мире есть дела важнее,
чем стать собой, отделавшись от дел.
Есть красота в безадресности бега,
и для двоих бегущих было главным
не то, куда бегут, а то, что — сквозь.
Сквозь все подсказки, как бежать им надо,
за кем бежать и где остановиться.
Сквозь толщу толп. Сквозь выстрелы и взрывы.
Сквозь правых, левых. Сквозь подножки ближних.
Сквозь страхи, и чужие, и свои.
Сквозь шепотки, что лучше неподвижность.
Сквозь все предупреждения, что скорость
опасна переломами костей.
Сквозь хищные хватающие руки
со всех сторон: «Сюда! Сюда! Сюда!»
Но что есть выше праздника двоих,
когда им — никуда, когда им — всюду.
Мы клево входили в жизнь, другое дело, в какое говно все это потом превратилось.
За все надо платить, вот мы, наверное, и платим за ту безумную эпоху теперешним ступором.
Неправда, что времена не меняются, меняются, да еще как, мы в свои пятнадцать видели ангелов на вершинах ворошиловградских терриконов, возвращаясь с выездных матчей нашей любимой команды, мы чувствовали, как холодно твердеют алмазами соски тридцатилетних женщин, что по пьяни позволяли себя трогать, хотя обычно ничем хорошим это не заканчивалось, кроме, конечно, онанизма, мы проводили на ногах по несколько суток, переходя из общежития в общежитие, из подвала в подвал, с остановки на остановку, вдыхая теплый прах на придорожной зелени и горьковатый запах сахарной ваты на автостанции.
За это я согласен заплатить, хоть мне и нечем.
Отмелькала беда, будто кадры кино,
В черно-белых разрывах фугасных.
И в большом кинозале эпохи темно,
И что дальше покажут — не ясно.
Разбивается луч о квадраты стекла
Довоенного старого дома.
И людская река по утрам потекла
По аллеям к заводам и домнам.
Просыхает асфальт, уменьшается тень,
И девчонка торопится в школу.
Довоенный трамвай, довоенный портфель —
Все опять повторяется снова.
Я в отцовских ботинках, в отцовских часах,
Замирая, смотрю без прищура,
Как в прозрачных, спокойных, тугих небесах
Самолетик рисует фигуры
Двадцать лет, тридцать лет, сорок лет
Рушит хроника стены театров.
Двадцать лет, тридцать лет, сорок лет
Нас кино возвращает обратно.
Я не видел войны, я смотрел только фильм,
Но я сделаю все непременно,
Чтобы весь этот мир оставался таким
И не звался потом довоенным.
В дурачке, который ходит у нас по улице, больше времени — эпохи, чем в каком-нибудь министре.
Грамматические ошибки при красивом почерке — как вши в нейлоновой рубашке
Культурный человек Это тот, кто в состоянии сострадать. Это горький, мучительный талант
Правда всегда немногословна. Ложь — да.
Самые наблюдательные люди — дети. Потом — художники.
Человек, который дарит, хочет испытать радость. Нельзя ни в коем случае отнимать у него эту радость.
Нам бы про душу не забыть, нам бы чуть добрее быть, нам бы, с нашими скоростями, не забыть, что люди мы.
МазоХИст раХИтичный ХИлял по КолХИде,
Над стиХИей еХИдничал ХИтрый ХИрон:
«Ах, лиХИе наХИмовцы, лоХИ вы в ХИнди! »,
А ЭсХИл все распаХИвал ветХИй ХИтон.
ХИщно стряХИвал кроХИ АХИлл с малаХИта,
АрХИмед восХИщался ХИтом ХИндемита.
А в епарХИи — муХИ, монаХИ глуХИе,
ХИроманты, ХИмеры, ХИнин, петуХИ,
БалдаХИн, лопуХИ, орХИдеи суХИе,
АрХИтектор в ХИбаре, ХИчкок у соХИ
ЛопоуХИй ХИрург заХИрел от бронХИта,
ПоХИмичив над псиХИкой арХИмандрита
Из-за пазуХИ ХИлой арХИвной старуХИ
ПроХИндей уХИтрился поХИтить дуХИ.
ТиХИй ХИппи «ХИтачи» запиХИвал в уХИ
И ХИХИкал с застреХИ плоХИе стиХИ:
«уХИщренья алХИмика, слуХИ и вздоХИ,
АХИнея, греХИ и маХИна эпоХИ»
Кто сможет прочесть с выражением, ни разу не сбившись?
На моей земле видно так повелось,
Всё не слава Богу, всё не так, как у всех,
То ночами маемся, то засветло пьём,
Стороной взглянуть — и смех, и грех.
Ой, мама, мама, больно мне.
На моей земле каждый в правде ослеп,
Брат на брата прёт, сын отца тянет в блуд,
На моей земле вместо колоса — серп,
Вместо солнца — дым, вместо воли — хомут.
Так за веком — век, ни кола, ни двора,
От тюрьмы — сума на стыке эпох.
В драке не поможем, но случись война,
Даст Бог, победим, победим, даст Бог.
А у земли одно имя — Светлая Русь,
В ноги поклонись, назови её - мать,
Мы ж — младенцы все у неё на груди,
Сосунки-щенки, нам ли мамку спасать?
А на часах уже без пятнадцати три,
Время — как река, не воротишь назад.
А ты хоть раз попробуй оглянись
Да посмотри, что сумел, что сделал, и кто этому рад.
Может, мне влюбиться в агронома?
Хлеб необычайно благороден:
Фартук, каравай, крылечко дома
Образ подкупает, хоть немоден.
Может, мне влюбиться в каскадера?
Шрамы зализать, погладить брюки.
После секса хаить режиссера
И актеров, что по жизни — суки!
Может, мне влюбиться в альпиниста?
И ходить с ним в связке даже писать?
Воздух гор невероятно чистый
Должен пробудить во мне туриста!
Может, мне влюбиться в экстрасенса?
Греться в зоне ауры могучей?
Полный курс тантрического секса
Мной еще, по правде, не изучен.
Может, мне влюбиться в олигарха?
Пошло, но любви достоин каждый.
Кто его поддержит после краха,
Сломленного голодом и жаждой?
Или в гинеколога — не плохо:
Написать стихов четыре тома!
Кем наполнить новую эпоху?
Может, мне влюбиться в агронома?
Пускай твоя не звёздная дорога
И чёрных дней идёт за пластом пласт:
Ты ничего не смей просить у Бога —
И он тебе всего сверх меры даст.
На гребне всех событий и эпох,
По-дьявольски в пространстве изловчась,
Снимает скрытой камерой нас Бог,
А запись мы увидим в судный час.
Даётся нам легко, но строго
На праздник божья благодать:
У Бога просят слишком много
Того, что он не может дать.
Над злом всегда стоит добро
И нас оценивает строго:
Когда толкает бес в ребро,
Ещё сильнее веришь в Бога.
В твой личный мир — одна дорога,
Что с внешним миром держит связь:
Ты сам в себя впускаешь Бога,
А дьявол входит не спросясь.
Обратный ход начертан рекам,
Развал и гибель всей системы:
Бог создал землю с человеком,
А человек — одни проблемы.
Должен признаться, что из всех моих коллекций первая потребовала от меня наименьших усилий и доставила меньше всего волнений. Я не рисковал разочаровать публику, потому что она меня не знала и ничего не ждала. Конечно, мне хотелось ей понравиться, но, по сути, на карту было поставлено только мое самоуважение. А я в первую очередь хотел представить безупречно сделанную работу. В мои намерения не входила революция в моде, я хотел добросовестно осуществить свои творческие замыслы. Моим идеалом была марка «добросовестного работника» — категория, прямо скажем, неяркая, но для меня крайне ценная, так как предполагает честность и качество. Но случилось так, что мое очень скромное притязание показалось нашей нерадивой и небрежной эпохе взрывом бомбы.
Всему конец бывает на земле и даже ожиданию, поверьте, и даже одиночеству и смерти всему конец приходит на земле. Но нет конца у утренних дорог, у поля ландышей, у нежного напева. И нет конца любви, что дарит Дева, и нет конца словам, что молвит Бог. Как это грустно — закрывать страницу, как будто сердце падает на дно. Но там не дно, а светлое окно, в которое летит свободно птица. И целый мир, у птицы под крылом, и долгие эпохи и столетия, и мощные фонтаны многоцветия —всё говорит сегодня об одном. О том, что на земле всё скоротечно, конец приходит, словно часовой. Но по искрящей солнцем мостовой идёт Христос. И это будет вечно.
Жаль не выбираем мы эпохи
Где рождаемся, тоскуем и живем.
Мне б родиться при Царе Горохе,
Был бы я отличным звонарем.
Я бы перед каждым колокольным боем
Духом собирался, как у алтаря.
Воскреси хорошее, погаси плохое,
Друг мой, медный колокол, в сердце у меня.
Друг мой, медный колокол, нету мне покоя,
На Земле так многим одиноко жить.
Нам сыграть суметь бы что-нибудь такое,
Чтобы нашим звоном всех объединить.
Чтоб стоять могла в бескрайнем
Русском поле колокольня как маяк,
Чтоб людские души плакали и пели,
Также как поет моя!
Колокол, а вот бы нам до неба дозвониться!
Вот бы всю вселенную звоном обогреть.
Может быть, за это что-нибудь простится,
Может, сами ангелы захотят подпеть?
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Эпоха» — 238 шт.
