Цитаты в теме «конец», стр. 131
Слишком уж часто говорила она «нет» в тех случаях, когда хотела бы сказать «да». Слишком твердо решалась испытать лишь то, что можно будет взять под контроль, — вот хоть ее романы, к примеру. Теперь она стояла перед неизведанным —таким же неведомым, каким было это море для тех, кто впервые отправлялся по нему в плаванье: это она помнила по школьным урокам истории. Конечно, можно сказать «нет» и на этот раз, но не будет ли она до конца дней корить себя, как после той истории с мальчиком, спросившим, нет ли у нее лишней Ручки, и исчезнувшим вместе с первой любовью? Можно сказать «нет», но почему бы не попробовать на этот раз сказать «да»?!
За окнами давным-давно темно,
На улице не видно ни души.
Мы тихо сядем в кухне за столом
Под легкий трепет пламени свечи.
Давай мы помолчим немного, мама,
О прошлом погрустить
Не забывая, о будущем вздохнем
С большой надеждой,
Что будет все у нас,
Не так, как прежде.
И пусть свеча горит,
Не угасая, все будет хорошо,
Моя родная. Бегут секунды, утро подгоняя,
И наши бьются в унисон сердца.
Не нужно слов, ведь мы итак все знаем,
Когда объединяет нас свеча.
С рассветом звезды исчезают с неба,
И гаснут в городе все фонари.
Днем мы с тобой на разных концах света,
А ночью снова сядем у свечи.
Синий май. Заревая теплынь.
Не прозвякнет кольцо у калитки.
Липким запахом веет полынь.
Спит черемуха в белой накидке.
В деревянные крылья окна
Вместе с рамами в тонкие шторы
Вяжет взбалмошная луна
На полу кружевные узоры.
Наша горница хоть и мала,
Но чиста. Я с собой на досуге
В этот вечер вся жизнь мне мила,
Как приятная память о друге.
Сад полышет, как пенный пожар,
И луна, напрягая все силы,
Хочет так, чтобы каждый дрожал
От щемящего слова «милый».
Только я в эту цветь, в эту гладь,
Под тальянку веселого мая,
Ничего не могу пожелать,
Все, как есть, без конца принимая.
Принимаю — приди и явись,
Все явись, в чем есть боль и отрада
Мир тебе, отшумевшая жизнь.
Мир тебе, голубая прохлада.
Мама часто ему говорила, что ей жалко людей. Они так стараются превратить этот мир в безопасное, организованное место. Но никто не понимает, как здесь тоскливо и скучно: когда весь мир упорядочен, разделен на квадратики, когда скорость движения везде ограничена и все делают то, что положено, — когда каждый проверен, зарегистрирован и одобрен. В мире уже не осталось места для настоящего приключения и истинного волнения. Разве что для такого, которое можно купить за деньги. На американских горках. Или в кино. Но это волнение все равно — искусственное. Вы заранее знаете, что динозавр не сожрет детишек. Конец обязательно будет счастливым. В мире уже не осталось места для настоящего бедствия, для настоящего риска — а значит, и для спасения тоже. Для бурных восторгов. Для истинного, неподдельного возбуждения. Радости. Новых открытий. Изобретений.
Законы дают нам относительную безопасность, но они же и обрекают нас скуку.
- я не могу объяснить его, не могу понять, и эта беспомощность усиливает ужас, кажется, что весь мир внезапно погиб, но не от взрыва — взрыв это нечто жестокое, конкретное — а от какого-то жуткого размягчения кажется, что ничего конкретного больше нет, ничто не сохраняет никакой формы: ты можешь сунуть пальцы в каменную стену, и камень поддастся, словно желе, гора расползётся, здания будут менять очертания, как облака и это станет концом мира — не огонь и сера, а утлость.
— Черрил Черрил, бедная малышка, философы веками пытались сделать мир таким — сокрушить разум, заставив людей поверить, что он такой. Но ты не должна принимать этого. Не должна смотреть чужими глазами, смотри своими, держись своих убеждений, ты знаешь, что представляет собой мир, тверди это вслух, как самую благочестивую из молитв, и не позволяй никому внушать тебе другое.
— Знаю, оборвать чью-либо жизнь — всегда убийство. С тех пор как я побывал на войне, мне даже муху убивать неприятно. И всё-таки телятина сегодня вечером показалась мне особенно вкусной, хотя телёнка убили ради того, чтобы мы его ели. Всё это старые парадоксы и беспомощные умозаключения. Жизнь — чудо, даже в телёнке, даже в мухе. Особенно в мухе, этой акробатке с её тысячами глаз. Она всегда чудо. И всегда этому чуду приходит конец. Но почему в мирное время мы считаем возможным прикончить больную собаку и не убиваем стонущего человека? А во время бессмысленных войн истребляем миллион людей?
Вернике всё ещё не отвечает. Большой жук с жужжанием носится вокруг лампочки. Он стукается о неё, падает, ползёт, опять расправляет крылья и снова кружит возле источника света. Свой опыт он не использует.
А знаешь, все еще будет!
Южный ветер еще подует,
И весну еще наколдует,
И память перелистает,
И встретиться нас заставит,
И еще меня на рассвете
Губы твои разбудят.
Понимаешь, все еще будет!
В сто концов убегают рельсы,
Самолеты уходят в рейсы,
Корабли снимаются с якоря
Если б помнили это люди,
Чаще думали бы о чуде,
Реже бы люди плакали.
Счастье — что онo? Та же птица:
Упустишь — и не поймаешь.
А в клетке ему томиться
Тоже ведь не годиться,
Трудно с ним, понимаешь?
Я его не запру безжалостно,
Крыльев не искалечу. Улетаешь?
Лети, пожалуйста
Знаешь, как отпразднуем
Встречу!
Не знаю - права ли,
Не знаю - честна ли,
Не помню начала,
Не вижу конца...
Я рада,что не было встреч под часами,
Что не целовались с тобой у крыльца.
Я рада, что было так немо и прямо,
Так просто и трудно,
Так нежно и зло,
Что осенью пахло
Тревожно и пряно,
Что дымное небо на склоны ползло.
Что сплетница сойка
До хрипу кричала,
На все побережье про нас раззвоня.
Что я ничего тебе не обещала
И ты ничего не просил у меня.
И это нисколько меня не печалит,-
Прекрасен той первой поры не уют...
Подарков не просят
И не обещают,
Подарки приносят
И отдают.
Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста,
В самолет меня возьми,
На усталость мне пожалуйся,
На плече моём усни.
Руку дай, сводя по лесенке
На другом краю земли,
Где встают, как счастья вестники,
Горы синие вдали.
Ну, пожалуйста, ну, в угоду мне,
Не тревожься ни о чём...
Темной ночью сердце города
Отопри своим ключом.
Хорошо, наверно, ночью там:
Темнота и тишина.
Мы с тобой в подвале сводчатом
Выпьем старого вина.
Выпьем мы за счастье трудное,
За дороги без конца,
За слепые, безрассудные,
Неподсудные сердца.
Побредём по сонным дворикам,
По безлюдным площадям,
Улыбаться будем дворникам,
Словно найденным друзьям.
Всех его сил проверка,
Сердца его проверка,
Чести его проверка,-
Жестока, тяжка, грозна,
У каждого человека
Бывает своя война.
С болезнью, с душевной болью,
С наотмашь бьющей судьбою,
С предавшей его любовью
Вступает он в смертный бой.
Беды как танки ломятся,
Обиды рубят сплеча,
Идут в атаки бессонницы,
Ночи его топча.
Золой глаза запорошены,
Не видит он ничего,
А люди:"Ну, что хорошего?"-
Спрашивают его.
А люди - добрые, умные (господи им прости) -
Спрашивают, как думает
Лето он провести?
Ах, лето моё нескончаемое,
Липки худенькие мои,
Городские мои, отчаянные,
Героические соловьи...
Безрадостных дней кружение,
Предгрозовая тишина.
На осадное положение
Душа переведена.
Только б в сотый раз умирая,
Задыхаясь в блокадном кольце,
Не забыть- девятое мая
Бывает где-то в конце.
Они еще были в лучшей поре любви. Они виделись друг другу сквозь мираж неповторимых иллюзий, и слияние их существ совершалось словно в особом мире, где другие человеческие связи не имеют значения. Казалось, путь, которым они пришли в этот мир, был на редкость безгрешен, их свела вместе цепь чистейших случайностей, но случайностей этих было так много, что в конце концов они не могли не поверить, что созданы друг для друга. И они прошли этот путь, ничем себя не запятнав, счастливо избегнув общения с любопытствующими и скрытничающими.
Беречь тебя так, словно ты мне на миг лишь данный
Как в детстве игрушку — бесценный подарок мамы,
От бесов и нечисти, всех их друзей и свиты:
Касаться губами виска и шептать молитвы.
Любить тебя так, чтоб эмоции рвали вены.
Без бартеров, кодексов чести, торгов и мены.
Чтоб совесть молчала, чтоб внутренний страх оставил.
Любить вопреки, не по правилам — против правил.
Сжигать тебя так, чтоб разряд пробегал подкожно,
Чтоб наши с тобою «нельзя» все сменить на «можно».
Рвалось естество чтоб испорченностью наружу,
Когда я дрожу под тобой, умоляя: «ну же »
И быть твоей скво до конца,
До бесстыдных истин,
Глубинных истоков.
Во веки веков и присно.
Если рядом ты – таю горящей опять свечой
И оплавленным воском струюсь на твое плечо,
Вновь попавшись на чувство, на слово и на крючок.
Ты не прожит. Ты мной до конца всё еще не прожит.
Потому, даже если всё то, что к тебе во мне,
Будет рваться наружу отчаяннее вдвойне –
Когда землю накроет зимой непорочный снег,
Осознаю: бежать нет резона, ведь всё равно же
Ты останешься смыслом исписанных вдрызг клочков,
Беспричинной улыбки, сжимаемых кулачков,
Новогодних желаний, ромашковых лепестков,
Пальцев, скрещенных за спиной на «сбывайся, может».
Ты останешься. Тем, чем и до'лжно, – судьбой в строке,
С вдохновеньем зажатым мной грифелем вновь в руке,
Слишком жаждущей нежных касаний. Крутым пике
По бумаге и рифмой с надеждой – по безнадёжью.
Хочу под взглядом, хочу под телом твоим растратиться.
Хочу случиться в одной постели в прозрачном платьице.
Хочу почувствовать, как мой пульс от любви сбивается.
Но так уж вышло, что все «хочу» бьет одно «нельзя».
Хотеть увидеть большим девчонкам непозволительно
/В конце концов, они просто девочки, а не зрители/.
Зато им можно плодить метафоры и эпитеты,
А вот уткнуться в ночи в плечо Впрочем, полно, зря
Ведь априори твое плечо мне не полагается.
Совсем в другом интерьере спальни оно сбывается.
От жара губ не моих, увы, твоя кожа плавится.
А мой фэн-шуй мне сулит лишь пепельницу и дым.
Он мне пророчит полночный сплин и однообразие.
Но я же, друг м о й, с богатой, странной, больной фантазией:
Я дорисую мечту на вкус /тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы/
Прости, забылась и назвала тебя вновь своими.
— Том, — сказал Дуглас. — Обещай мне одну вещь, ладно?
— Обещаю? А что это?
— Конечно, ты мой брат, и, может, я другой раз на тебя злюсь, но ты меня не оставляй, будь где-нибудь рядом, ладно?
— Это как? Значит, мне можно ходить с тобой и с большими ребятами гулять?
— Ну ясно и это тоже. Я что хочу сказать: ты не уходи, не исчезай, понял? Гляди, чтоб никакая машина тебя не переехала, и с какой-нибудь скалы не свались.
— Вот еще! Дурак я, что ли?
— Тогда, на самый худой конец, если уж дело будет совсем плохо и оба мы совсем состаримся — ну, если когда-нибудь нам будет лет сорок или даже сорок пять, — мы можем владеть золотыми приисками где-нибудь на Западе. Будем сидеть там, покуривать маисовый табак и отращивать бороды.
— Бороды! Ух ты!
— Вот я и говорю, болтайся где нибудь рядом и чтоб с тобой ничего не стряслось.
— Уж будь спокоен, — ответил Том.
Ты не звонишь мне
Месяц вышел
в город, похожий на лабиринт
Месяц колкий
Милый, call me
циферки верные набери
Месяц, Месяц
смейся, смейся
режь мое сердце кривым ножом
мы не вместе
целый месяц
вот, уже даже второй пошёл
помнишь, в детстве
милый Месяц
я забиралась тебе в ладонь
чтоб увидеть
как всё выйдет
вышло, конечно, да всё не то
Месяц, Месяц
смейся, смейся
смехом серебряным лей с небес
мы не вместе
целый месяц
хочется с Ним, а выходит – без
где конец-то
милый Месяц
я соглашусь на любой отчет
Милый, где ты?
без ответа
номер безвременно отключён
Месяц, Месяц
смейся, смейся
вместе бессвязно поговорим
с безответным
Абонентом
в городе, чёрном, как лабиринт
Сола Монова, 2011
Осенний городА город роняет прощальные листья на мокрые улицы,
Ноябрьские дни утекают холодным песком между пальцами,
Вокруг горожане пьют утренний кофе и зябко сутулятся,
Невольно себя ощущая в бессонной столице скитальцами.
А город гремит без конца поездами, авто и трамваями,
Окутан рассветным туманом, неоном и дерзкими мыслями,
В нём люди находят, теряют друг друга, сбиваются стаями,
И день ото дня пополняют багаж непрочтёнными письмами.
А город спешит, наступает на ноги, бубнит и толкается,
Врываясь непрошеным ветром за краешек тёплого ворота,
Здесь время в цене, просто некогда плакать, ведь жизнь продолжается
Но я всё равно влюблена в переулки осеннего города.
Перед концом света.
1) Когда благородный муж сделал всё, что в его силах, он доверяется судьбе.
2) Давно известно: болтунами лучше всего управляет молчун, а молчунами — болтун.
3) Смелым людям часто снятся страшные сны. Наяву человек такого склада привык подавлять страх усилием воли, но по ночам, когда контроль ослабевает, из наглухо замурованного подземелья памяти выползают картины, от которых храбрец просыпается в ледяной испарине.
4) Опаснейший вид массовой эпидемии — не чума и не холера, а психоз, охватывающий целые слои населения. Вспомните датский крестовый поход. Или средневековую охоту на ведьм. А что такое война, как не психическое заболевание, поражающее целые страны, а то и континенты?
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Конец» — 3 174 шт.
