Цитаты в теме «лицо», стр. 146
— Я я бывал близок к смерти на острове чаще, чем могу вспомнить, и я не боялся — мне нечего было терять. Но когда лучник чуть не убил меня, когда я вновь взглянул в лицо смерти, я подумал обо всех, кого впустил в свою жизнь. Родные: Лорел, Томми, — и мне стало страшно. Я представил, что с ними случится, если они меня потеряют снова. Впервые за долгое время мне было что терять.
— Ты все перепутал, Оливер. Ты думаешь, что эти люди ломают твой стержень, но они тебе его дают. Крепче, чем прежде. Смерть опустит взгляд, если тебе есть зачем жить, когда есть зачем. Так лучше.
— И ты так просто её отпустил?
— Да. Она сказала, что ей больно быть рядом со мной. Поэтому я её отпустил.
— Могу поспорить, ты не отпускал её, а просто дал уйти! Только тот, кто пытался удержать изо всех сил, может сказать, что отпустил. Ты хоть раз пытался её удержать? То, что ты видел тогда в Японии Это была моя попытка удержать её, но она всё равно ушла. Может я и показался тебе жалким и смешным, но только потому, что сделал всё, что мог Имею право сказать «отпустил». Ты же этого никогда не делал? Просто стоял, как истукан. И даже не подумал побежать за ней, когда она убегала от боли. Молодец! Можешь и дальше стоять с каменным лицом и смотреть, как она убегает от тебя. Хладнокровный Хван Тхэ Гён.
Представь картину: мы ужинаем с Сэмом №2, я пытаюсь с ним порвать и нихрена! А затем.. Знаешь вот некоторые говорят, что красота, она на самом деле внутри и всё такое, но это всё полное дерьмо, потому что красоту нужно видеть и ты знаешь, что я люблю красавчиков! Ну а кто не любит? Но со мной случилось нечто невероятное, Сэми! Я сижу, слушаю этого Сэма №2, слушаю с закрытыми глазами, потому что он меня попросил об этом, и это жутко сексуально! Он объяснял, почему мы должны быть вместе. И пока он говорил это, знаешь, молекулы на его лице они словно перестроились! Потому что когда я открыла глаза, передо мной сидел самый красивый мужчина на свете! Я будто под кайфом была!
Дамы и господа, фильм, который вы сейчас увидите — фильм ужасов, со всем упадничеством, присущим этому жанру. Это не произведение искусства. Сегодня искусство почти мертво, его заменило некое рекламное отображение лица Нарцисса в зеркале воды. Можно воспринимать этот фильм как посвящение Эдгару По, у которого я позаимствовал некоторые мотивы, и Mаркизу Де Саду, которому этот фильм обязан богохульством и всеми ниспровергающими идеями. В сущности, фильм предлагает идеологическую дискуссию о том, как управлять сумасшедшим домом. В принципе, существует два способа это делать. Оба в равной степени экстремальны. Один поощряет абсолютную свободу, другой, старый и опробованный, — абсолютный надзор и наказание. Но есть и третий метод, который комбинирует и обобщает худшие стороны двух первых. Это сумасшедший дом, в котором мы живем.
В школе нам рассказывают о Гефсиманском саде, где среди оливковых деревьев бродил Иисус, в основном в одиночестве, потому что его друзья в это время спали, сморенные поздним ужином. Там он решил, что его уговор с отцом его совсем не устраивает. И просил Бога-отца избавить его от него. Бог ответил ему отказом. Он прошёл через муки, исходил кровавым потом, а его друзья отворачивались от него один за другим. И перспектива быть пригвоздённым к кресту, скажем прямо, тоже была малоприятной. Но он сделал глубокий вздох, вышел из оливковой рожи и посмотрел в лицо своему будущему. Самое главное было то, что он нашёл в себе мужество пройти через всё это.
Мы просто решили положить конец оскорблениям, взять в руки свою жизнь. А какие мы, Барри?.. Надо мной, например, смеется отец, когда я прихожу домой со шрамом на лице. Ему так проще забывать о себе. Я хожу в школу, где я терплю дерьмо. А ты? Что ты за парень? Тебя бросил твой отец, когда ты еще под стол пешком ходил. Это ты жмешься скромно в уголочке и не производишь ни на кого никакого впечатления? Всем начхать на меня и всем начхать на тебя! < > Какие у тебя в жизни удовольствия? Чему научили тебя в школе, кроме того, что этот мир — дерьмо? И это правда, жизнь — отстой, а ты все равно умрешь. Что ты сделаешь до смерти, что оставишь после себя? Если я могу заявить о себе, чего бы мне это не стоило, я сделаю это.
Когда меня спросят: «кто ты?», я промолчу, не найдя ответа. Можно вместить все аспекты бытия в короткое слово «я», прочертив на лице многозначительную улыбку, можно пуститься в долгие рассуждения, неуверенно нащупывая отточенными плавниками слов материю псевдофилософии, можно вскрыть собственную душу, перефразировав ее в условный ответ, который в любом случае окажется не по размеру вопросу, как любимый в детстве свитер с годами становится мал. Потому что в глазах задающего вопрос ты всегда будешь иным, чем тот, кем ты знаешь себя изнутри. Потому что каждый из нас видит в первую очередь себя, многократно отраженного в чужих лицах. Мы, как симфонию по нотам, разбиваем этот мир на собственные болевые точки. Когда меня спросят: «кто ты?», я загляну в глаза собеседнику, узнавая человека. Одержимому верой я отвечу, что я атеист, одержимому одиночеством я скажу, что я муж и отец, ищущему ответов я назовусь дураком. И тогда ответ станет равен вопросу, но ничего не расскажет обо мне. Когда меня спросят: «кто ты?», я уверенно отвечу:» Я — никто. Я фрагмент, осколок зеркала мира, мелькнувший в твоих руках на долю мгновения, прежде, чем исчезнуть навсегда.» А ты, задающий вопросы, ищущий ответов, кто ты?
Ежели бы его не было, — сказал он тихо, — мы бы с вами не говорили о нем, государь мои. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отрицал? — вдруг сказал он с восторженной строгостью и властью в голосе. — Кто его выдумал, ежели его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?.. — Он остановился и долго молчал.
Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания.
— Он есть, но понять его трудно, — заговорил опять масон, глядя не на лицо Пьера, а перед собою, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. — Ежели бы это был человек, в существовании которого ты бы сомневался, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу все всемогущество, всю вечность, всю благость его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать его, и не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность? — Он помолчал. — Кто ты? Что ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что ты мог произнести эти кощунственные слова, — сказал он с мрачной и презрительной усмешкой, — а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился бы говорить, что, потому что он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать его трудно. Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании его мы видим только нашу слабость и его величие
Покажите мне Ооооо! о! ооооо! — слышался его прерываемый рыданиями, испуганный и покорившийся страданию стон. Слушая эти стоны, князь Андрей хотел плакать. Оттого ли, что он без славы умирал, оттого ли, что жалко ему было расставаться с жизнью, от этих ли невозвратимых детских воспоминаний, оттого ли, что он страдал, что другие страдали и так жалостно перед ним стонал этот человек, но ему хотелось плакать детскими, добрыми, почти радостными слезами.
Раненому показали в сапоге с запекшейся кровью отрезанную ногу.
— О! Ооооо! — зарыдал он, как женщина. Доктор, стоявший перед раненым, загораживая его лицо, отошел.
— Боже мой! Что это? Зачем он здесь? — сказал себе князь Андрей.
В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал. «Да, это он; да, этот человек чем-то близко и тяжело связан со мною, — думал князь Андрей, не понимая еще ясно того, что было перед ним. — В чем состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью? » — спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими руками, с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, еще живее и сильнее, чем когда-либо, проснулись в его душе. Он вспомнил теперь эту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.
Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.
«Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам — да, та любовь, которую проповедовал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это! »
Можно жить, убеждая себя, что жизнь логична, прозаична и разумна. Прежде всего разумна. Я в этом уверен. Я потратил много времени на этот вопрос. Никогда не забуду предсмертную декларацию миссис Андервуд: «При увеличении числа переменных аксиомы сами по себе не меняются».
Я действительно верю в это.
Я мыслю — следовательно, я существую. На моем лице волосы, поэтому я бреюсь. Моя жена и ребенок погибли в автокатастрофе, поэтому я молюсь. Все это абсолютно логично и разумно. Мы живем в наилучшем из возможных миров, поэтому дайте мне «Кент» в левую руку, стакан — в правую, включите «Старски и Хатч» и слушайте мелодию, полную гармонии, о медленном вращении Вселенной. Логично и разумно. Реально и неопровержимо, как кока-кола.
Но у каждого человека есть два лица: весельчак по имени Джекил и его антипод — мрачный мистер Хайд, зловещая личность по ту сторону зеркала, которая никогда не слышала о бритвах, молитвах и логичности Вселенной. Вы поворачиваете зеркало боком и видите в нем отражение своего лица: наполовину безумное, наполовину осмысленное. Астрономы называют линию между светом и тенью терминатором.
Обратная сторона говорит, что логика Вселенной — это логика ребенка в ковбойском костюмчике, с наслаждением размазывающего леденец на милю вокруг себя. Это логика напалма, паранойи, террористических актов, случайной карциномы. Эта логика пожирает сама себя. Она утверждает, что жизнь — это обезьяна на ветке, что жизнь истерична и непредсказуема как монетка, которую вы подбрасываете, чтобы выяснить, кто будет оплачивать ленч.
Я понимаю, что до поры до времени вам удается не замечать эту обратную сторону. Но все равно вы неминуемо с ней сталкиваетесь, когда несколько бравых парней решают прокатиться по Индиане, попутно стреляя в детей на велосипедах. Вы сталкиваетесь с ней, когда ваша сестра говорит, что спустится на минутку в универмаг, и там ее убивают во время вооруженного налета. Вы видите лицо мистера Хайда, когда слышите рассуждения вашего отца о том, каким образом разворотить нос вашей матери.
Это колесо рулетки. Не имеет значения, сколько чисел на нем. Принцип маленького катящегося шарика никогда не меняется. Не говорите, что это безумие. Это воплощенное хладнокровие и здравомыслие.
И эта фатальность, она не только вокруг вас. Она и внутри вас, прямо сейчас, растет и развивается в темноте, подобно волшебным грибам. Называйте ее Вещью в Подвале. Называйте ее Движущей Силой. Я представляю ее своим личным динозавром, огромным, скользким и безумным, барахтающимся в болоте моего подсознания и не знающим, за что ухватиться, чтобы не утонуть.
Когда я дочитаю этот роман,
И в городе N закончится дождь,
Я спущусь на пару этажей, не спеша,
И выпью кофе.
И мне улыбнется симпатичный бармен,
И над кофейной чашечкой взметнется дымок,
О, этот запах переживаний,
И философий!
Когда закроют Сайгон и разведут мосты,
Когда объявят очередной дефолт,
Продадут все билеты и устроют аншлаг
На Голгофе,
Когда введут налог на солнечный свет,
И мы будем, как кошки, гулять по ночам,
Я зайду по пути в небольшое кафе
И выпью кофе.
Сыграй мне на лютне, сыграй на трубе,
Разложи на ноты затмение Луны,
Разбуди этот город, я знаю,
Ты в этом профи.
Здесь так мало тех, с кем легко говорить,
Еще меньше тех, с кем не страшно молчать,
Я хочу заглянуть в глаза твои
Цвета кофе.
Здесь стреляют каждые четверть часа,
Но здесь редко смотрят друг другу в глаза,
И лица вождей на плакатах повернуты
В профиль
Я спущусь на Невский, сверну на Арбат,
Посижу у Сорбонны, вдохну аромат,
И пока еще все это есть, я здесь
Выпью кофе.
Над ним не было ничего уже, кроме неба, — высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, — подумал князь Андрей, — не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, — совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..
Когда же женщина особенно красива?
В разгаре бала. В поле. У станка.
Под зонтиком в шезлонге у залива.
Бельё стирая в речке у мостка.
Она прекрасна даже, когда плачет.
Когда грустит или сидит одна.
Когда лежит, свернувшейся в калачик,
То замирает даже тишина.
Когда дитя своё под сердцем носит,
О, как мила, беспомощна она.
Всегда к лицу ей золотая осень.
Всегда в душе её цветущая весна.
Она всегда, везде неповторима,
Но расцветает лишь тогда сполна,
Когда она, хоть кем-нибудь любима
Или сама в кого-то влюблена.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Лицо» — 2 917 шт.
