Цитаты в теме «старое», стр. 18
В нашей среде не задаются никакими вопросами, пока не доживут до тридцати лет, а тогда бывает уже поздно на них отвечать. Вот как это происходит: тебе двадцать лет, ты делаешь глупость-другую, потом вдруг просыпаешься — а тебе уже тридцать. Вот и все: никогда больше твой возраст не будет начинаться на двойку. Надо решиться быть на десять лет старше, чем десятьлет назад, и весить на десять кило больше, чем в прошлом году. Сколько лет тебе осталось? Десять? Двадцать? Тридцать? Средняя продолжительность жизни сулит сорок два, если ты мужчина, и пятьдесят, если женщина. Но она не учитывает болезней, выпадающих волос, маразма, пятен на руках.
Горе, как пьяный гость, всегда возвращается для прощальных объятий.
Что толку рассказывать, если все равно никогда не удается описать словами свои чувства.
Мы прокляты и обречены всегда думать, что можно было сделать лучше, даже когда добиваемся всего, чего хотели.
Мы сочиняем ужасы, чтобы помочь себе справиться с реальностью.
Порой глупость маскируется под доброту, а порой под честность — когда вдруг тянет выбалтывать старые тайны, говорить невесть что, переливая из пустого в порожнее.
Не отчаивайся Ты молод? Тогда очень жаль, что твое чистое детство ушло навсегда. Ты зрелый человек? Печально, что ты уже не молод, теряешь здоровье и заботы морщинами избороздили твое лицо. Ты состарился? Прискорбно, что твои силы иссякают и тебе остались только воспоминания. В любом случае, воспоминания — это все, что остается у тебя от жизни. Какой в них прок? Рассуди сам. Поэтому, если ты еще молод, скорей ищи то, что никогда не уйдет от тебя, как ушло навсегда твое детство. Если ты пока еще зрелый человек, скорее ищи то, что ты никогда не потеряешь и что просветит твое лицо и сердце. Если ты уже состарился и твои силы на исходе — не отчаивайся, отсеки пустые воспоминания и пытайся познать то, что пребудет с тобой вечно и даст тебе вечную жизнь во Христе. Сказал старый монах: «Сохрани в себе Бога и Бог сохранит тебя».
Можно было сто тысяч раз проходить, и всегда эскимос ловил рыбу и двух уже поймал, птицы всегда летели на юг, олени пили воду из ручья, и рога у них были все такие же красивые, а ноги такие же тоненькие, и эта индианка с голой грудью всегда ткала тот же самый ковер. Ничто не менялось. Менялся только ты сам. И не то чтобы ты сразу становился много старше. Дело не в том. Но ты менялся, и все. То на тебе было новое пальто. То ты шел в паре с кем-нибудь другим, потому что прежний твой товарищ был болен скарлатиной. А то другая учительница вместо мисс Эглетингер приводила класс в музей. Или ты утром слыхал, как отец с матерью ссорились в ванной. А может быть, ты увидел на улице лужу и по ней растеклись радужные пятна от бензина. Словом, ты уже чем-то стал не тот — я не умею как следует объяснить, чем именно. А может быть, и умею, но что-то не хочется.
Так не бывает, — говорит мой бедный друг, и в голосе его звучит недовольство с явственным оттенком уважения к чуду, свидетелями которого мы невольно стали. — Так не бывает, — упрямо повторяет он. — Старый город, солнечный летний день, центральная площадь сплошь уставлена плетеными стульями и затянута полосатыми тентами, работают все городские кафе, но ни в одном нет кофе. Пиво, всюду пиво, пенное, густое и липкое, властная, неукротимая стихия, которой покорилось все сущее. И в центре этого кошмара — я. Стою без единого кофейного зерна в кармане, как последний дурак. Именно так я всегда представлял себе ад.
Было тяжело смотреть на этих людей и представлять себе мрачные маршруты их судеб. Они были обмануты с детства, и, в сущности, для них ничего не изменилось из-за того, что теперь их обманывали по-другому, но топорность, издевательская примитивность этих обманов — и старых, и новых — поистине была бесчеловечна. Чувства и мысли стоящих на площади были также уродливы, как надетое на них тряпьё, и даже умирать они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей. Но, подумал я, разве дело со мной обстоит иначе? Если я точно так же не понимаю — или, что ещё хуже, думаю, что понимаю — природу управляющих моей жизнью сил, то чем я лучше пьяного пролетария, которого отправляют помирать за слово «интернационал»? Тем, что я читал Гоголя, Гегеля и еще какого-нибудь Герцена? Смешно подумать.
Интересно: где та любовь, которой так много? Та любовь, которая есть в каждом кадре старых чёрно-белых фильмов. Вот, ну та самая любовь, которая гонит куда-то одиноких ковбоев, та любовь, которая заставляет так часто и долго курить героев французских и итальянских кинокартин, та любовь, которая чувствуется в каждом из семнадцати мгновений ну той самой весны. Где она? И есть ли она здесь? И есть ли она для тебя в этом городе? Но иногда, иногда, когда покупаешь бутылку пива в ночном киоске или выпиваешь вторую или третью рюмку чего-то в прокуренном баре, ты вдруг почувствуешь себя героем какого-то старого и, конечно же, конечно же, любимого кино. И тебе покажется, что на тебе хороший длинный, белый плащ и хорошая шляпа. Что всё это, ну то есть всё вот это, что происходит с тобой — это не что иное, как начало прекрасной дружбы. Дружбы с этим странным временем, в котором ты живёшь. Дружбы в отсутствие любви.
В старом доме за углом жил большой лентяй Пахом.
Что б его не попросили, отвечал он всем: «Потом».
Жуткий лодырь был Пахом, напрягаться ему в лом.
Только если где пирушка, тут он первый за столом.
На крыльце сидит Пахом. Мать к нему идёт с ведром:
— На, сынок, сходи на речку.
— Ладно. Сбегаю потом.
— Дров на зиму нет, Пахом. Поруби-ка топором.
— Да, успею я, маманя. Наколю я их потом.
— Покосился на бок дом. Ты поправил ба, Пахом.
— Да, поправлю только завтра, в крайнем случае, потом.
Как-то утром встал Пахом, и уселся за столом:
— Ну-кась, мамка, я голодный, накорми меня борщом.
— Как пожрать, губа винтом, только встал, уж за столом.
Хочешь борщик? Будет борщик, но не сёдня, а потом.
- Фраза из к/ф «Калина красная».
Ненавижу невежество и необразованность. Напыщенность и фальшь. Злобу и зависть. Ворчливость, низость и мелочность. Всех заурядных мелких людишек, которые не стыдятся своей заурядности, коснеют в невежестве и серости. Ненавижу тех кого Ч. В. называет «новыми людьми», этих нуворишей, выскочек с их машинами, деньгами, телеками; ненавижу их тупую вульгарность и пресмыкательство перед старыми буржуазными семьями и рабское стремление им подражать.
Люблю честность, свободолюбие стремление отдавать. Созидание и творчество. Жизнь взахлеб. Люблю всё, что противоположно пассивному наблюдательству, подражательству, омертвению души.
На бумаге. В конвертах, края которых увлажнены моей слюной, с криво приклеенной маркой, за которой пришлось отстоять в очереди на почте, с нормальным адресом, в котором есть улица и номер дома, а не с идиотским названием какого-то сервера. Это будут настоящие письма, к которым в порыве нежности можно прикоснуться губами, а в приступе злобы порвать их в клочки, в страшном секрете поспешно спрятать ото всех в запираемом на ключ металлическом ящике в подвале или носить с собой и обращаться к ним, когда одолеет грусть и ускользает надежда. Самые настоящие письма, которые в крайнем случае можно просто сжечь. А если не сжечь, то через много лет открыть их заново. Ведь у старых писем есть одно неоспоримое преимущество: на них не надо отвечать.
Мы не считаем интерес американцев к серийным убийствам отклонением от нормы. Скорее, это современное проявление старых, как мир, свойств человеческой природы. Более того, этот интерес нельзя назвать нездоровым, поскольку истории, сказки, шутки и фильмы о кошмарных вещах помогают людям избавиться от подавленных страхов. В Америке конца XX века серийный убийца стал воплощением чрезвычайно тяжелого, тревожного состояния общественной нравственности — с разгулом преступности и ростом сексуального насилия. И если людей притягивает фигура убийцы-психопата, это вовсе не значит, что они погрязли в насилии и садизме (хотя нельзя отрицать, что эти склонности заложены в глубинах человеческой психики). Скорее всего, эти люди похожи на детей, любящих слушать на ночь страшные сказки, — читают книги и смотрят фильмы о серийных убийцах, чтобы обрести контроль над своими страхами.
Что-то случилось, нас все покидают.
Старые дружбы, как листья опали.
Что-то тарелки давно не летают.
Снежные люди куда-то пропали.
А ведь летали над нами, летали.
А ведь кружили по снегу, кружили.
Добрые феи над нами витали.
Добрые ангелы с нами дружили.
Добрые ангелы, что ж вас не видно?
Добрые феи, мне вас не хватает!
Все-таки это ужасно обидно —
Знать, что никто над тобой не летает.
Лучик зеленой звезды на рассвете.
Красной планеты ночное сиянье.
Как мне без вас одиноко на свете,
О недоступные мне марсиане!
Снежные люди, ну что ж вы, ну где вы,
О белоснежные нежные девы!
Дайте мне руки, раскройте объятья,
О мои бедные сестры и братья!
Грустно прощаемся с детскими снами.
Вымыслы наши прощаются с нами.
Крыльев не слышно уже за спиною.
Робот храпит у меня за стеною.
Люди мне ошибок не прощают.
Что же, я учусь держать ответ.
Легкой жизни мне не обещают
Телеграммы утренних газет.
Щедрые на праздные приветы,
Дни горят, как бабочки в огне.
Никакие добрые приметы
Легкой жизни не пророчат мне.
Что могу я знать о легкой жизни?
Разве только из чужих стихов.
Но уж коль гулять, так, хоть на тризне,
Я люблю до третьих петухов.
Но летит и светится пороша,
Светят огоньки издалека;
Но, судьбы моей большая ноша,
Все же ты, как перышко, легка.
Пусть я старше, пусть все гуще проседь,
Если я посетую — прости,-
Пусть ты все весомее, но сбросить
Мне тебя труднее, чем нести.
Уходят старые друзья
В семью, работу Или к Богу,
И привыкаешь понемногу
Менять былое «мы» на «я».
Лишь чувство странной пустоты
Взамен приходит в день рожденья,
Когда коротким сообщением
Поздравит кто-то. Ну, а ты
По вечерам берешь альбом,
И фото возвращает в детство
К ребятам, жившим по соседству,
Гонявшим в прятки всем двором.
Там было просто и легко
Входить в соседский дом без стука,
На горке рвать до дырок брюки,
Смеяться, спорить Далеко
Мои старинные друзья
Теперь разбросаны по свету:
Иришка в Польше, Лешки нету
У Машки бизнес и семья.
Но ближе нету никого
Моих друзей из детства родом,
Считает счетчик год за годом,
Но помню всех до одного.
Они уходят не беда,
Что так расходятся дороги,
У взрослой жизни тропок много,
Но детство — это навсегда.
Значит ты — местный ***, а эти по бокам — твои яйца. Бывает 2 типа яиц — большие, храбрые яйца, а бывают маленькие, ***астические яйчишки. Каждый *** всегда стоит и зорко озирается, тока мозгов у него нет, и как почует ***ятины, так сразу оживляется — и вот ты решил, что здесь пахнет старой доброй ***ятиной и приволок с собой свои ***астические яйчишки, чтобы повеселиться, но ты немного перепутал — никакой ***ой тут даже и не пахнет, щас ты пожалеешь о том, что не родился бабой!!! Как и положено безмозглому *** — ты не разбираешься в ситуации, а теперь ты начинаешь сморщиваться и твои яйчишки начинают сморщиваться вместе с тобой — и это потому, что на боку твоего пистолета написано — МУЛЯЖ, а на боку моего пистолета написано — ДЕЗЕРТ ИГЛ.50 — и ловить тебе здесь нечего вместе с твоими яйцами. А теперь — ***али отсюда!!!
Если нечто поистине новое придет к человеку (а имени нового в данном случае заслуживает лишь благодать и мудрость, даруемые Богом), то нужно самому человеку быть готовым к новизне, иначе не радость, а гибель ждет его. «Не вливают вино молодое в мехи ветхие», — говорит Евангелие. Если же нет, если все-таки вливают новую благодать в старые вместилища, то мехи рвутся и вино проливается. Неизбежный разрыв старых мехов молодым вином — это и есть трагедия человека, который жаждет новизны, но сам обновляться не хочет и, значит, обречен на жизнь ветхую, пыльную, некрасивую.
Сида Китиносукэ говорил: «Поначалу очень тяжело бежать до тех пор, пока не выбьешься из сил. Но зато тебя охватывает исключительно хорошее ощущение, когда ты останавливаешься, закончив бег. Даже еще лучшее ощущение возникает, когда ты присядешь. Еще лучше, когда ты ляжешь. И еще лучше положить подушку и хорошо поспать. Вся жизнь человека должна быть подобна этому. Прилагать большие усилия, когда ты молод, и потом спать, когда ты стар или чувствуешь приближение смерти,— это то, как должно быть. Но сначала спать, а потом прилагать усилия... Выбиваться из сил всю свою жизнь и закончить ее в тяжком труде — это достойно сожаления». Эту историю рассказал Симомура Рокуроуэмон.
У Киносукэ есть и другие слова, подобные этим: «Человеческая жизнь должна быть как можно более тяжелой».
В саду прогуливаясь, как-то,
Беседуя негромко,
Спросил вдруг юноша монаха,
Растеряно и робко:
«Правдивы часто и мудры,
Твои слова для всех.
Пусть, истины, порой, стары,
Но, что такое… грех?»
Молчать монаху не к лицу,
На заданный вопрос --
«Как помогаешь ты отцу,
Коль вижу, что подрос?»
Едва монах его спросил,
Ответ звучал мгновенно.
Своим рассказом удивил…
Отцу – достойна смена!
«Ответь, отбрось наивный страх;
Коль многим удивляешь,
А как – продолжил речь монах –
Ты женщину желаешь?»
Тут юноша вдруг покраснел
В смущении... в незнанье…
Знать, нужный и ответ поспел,
Монаха, в назиданье.
«С тем согласимся и поймём,
Мы истину и эту --
Грехом с тобою назовём,
Всё, что боится Света!»
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Старое» — 2 321 шт.
