Цитаты в теме «битва», стр. 13
Я становлюсь натянутей и струннее —
Это привычка быть обнаженным нервом,
Стонами инструмента в упрямых пальцах.
Сколько ты хочешь еще во мне продолжаться
Звуками, перебоями, сердца ритмом? —
Под музыку эту пылал бы песок корриды,
И воздух арены мешался со свежей кровью,
На равные войны, напополам раскроен
Вот публика снова чествует жадным ревом того,
Кто ушел с арены непокоренным.
Господи, дай мне сердце, такое,
Где бы не отзывалась битва под знойным небом.
Эта привычка быть — как мороз по коже.
Господи, дай уйти, если он — не может.
Я устала звучать во имя его стараний
А Господь восхищен: «С ума сойти, как играет!»
Как ветер мокрый, ты бьешься в ставни,
Как ветер черный, поешь: ты мой!
Я древний хаос, я друг твой давний,
Твой друг единый,- открой, открой!
Держу я ставни, открыть не смею,
Держусь за ставни и страх таю.
Храню, лелею, храню, жалею
Мой луч последний — любовь мою.
Смеется хаос, зовет безокий:
Умрешь в оковах,- порви, порви!
Ты знаешь счастье, ты одинокий,
В свободе счастье — и в Нелюбви.
Охладевая, творю молитву,
Любви молитву едва творю
Слабеют руки, кончаю битву,
Слабеют руки. Я отворю!
Когда часы двенадцать раз сыграют,
Я зажигаю свечи в келье тесной.
И вместе со свечами выгораю,
Расплавившись в гармонии небесной.
И музыка, как будто наваждение,
Стекает мне в подставленные руки
Так происходит таинство рожденья,
И ангелы слетаются на звуки.
Ночь за окном, но ты со мною рядом,
И музыка теплом твоим хранима,
И я солгать не смею даже взглядом,
Поскольку так легко душа ранима.
Ведь у Любви, как у свечи горящей,
Такая же податливая мякоть.
И мы грустим о жизни уходящей,
Что, право, в пору ангелам заплакать.
Часы пробьют и подведут итоги,
Но музыка проиграна, как битва.
И вот уже ложится нам под ноги
Последняя осенняя молитва.
Такая грусть лишь в это время года:
Господь не зря мгновенья выбирает
И умирает осенью природа,
Но как она красиво умирает!
Два письма.
Я так часто не отправляю письма, что уже почти что их не пишу:
Собирай слова, словно жемчуг -
Бисер, по коробкам складывай звук и шум,
Вспоминай на ощупь рассвет
И воздух, наблюдай, как ветер и чист, и свят –
Все равно любой твой восторг
И возглас обернется сдавленным «я тебя».
И тебя не помню, не жду, не знаю –
Триста битв минуло, десяток лет:
Я дурной солдат, потерявший знамя,
Проигравший в созданной им войне –
Сам себе судья: побежден и пойман –
Так верши победу или беду.
Я тебя не знаю, не жду, не помню.
Я тебя не помню. Не жду. Не жду.
******
Сохрани, что дорого,
Пусть дорога приведет в дома,
Где тепло и шелк.
Если в бога верил, так нету бога,
А в себя не верил – и хорошо,
Потому что вера никчемней смеха,
Хуже солнцем выбеленной травы).
Мы так сильно верили, что бессмертны,
Что не сразу поняли, как мертвы.
Я когда-то уйду как и те,
Кто ушёл до меня
Оставляя печаль на пороге
Распахнутой двери
Забирая тепло,
Согревавшего в стужу, огня
И твои поцелуи, лечившие душу
В тоске и безверии
Я конечно уйду мы
Не вечны на длинном пути
Кто-то мне завещал посох
Для бесконечной дороги
Я всё сделаю здесь
Чтоб однажды надолго уйти
И с собою забрать твою боль
И печаль, и тревоги
Я бесспорно уйду
Не моля, чтоб отсрочили миг
Когда мир станет вдруг
Бесконечно и вечно вчерашним
Что-то вдруг от болит и умрёт
Чей-то искренний крик,
Пожалевший меня, и других в битве
С жизнью казнённых и павших
Несомненно уйду
Но я этого всё же не жду!
Пусть всё станет внезапным,
Как гром среди ясного неба!
А пока я пою, я люблю,
Я назло и во имя живу!
И дарю тебе дождь,
И метель, и жару и рассветы!
Нет ничего страшнее его молчания.
Он не забрал оружие после битвы.
Мне говорят, излечивать от отчаянья
Могут лишь люди добрые и молитвы.
Мне говорят: «со временем перемелется
Всё, что болит, и в воду речную канет
Так, что не стоит плакаться, красна девица».
Я и не плачу, просто на сердце камень.
Просто отныне ночи страшнее каторги.
Глаз не смыкаю, думая «образумится».
«Чувств захотела? Что ж, получи-ка. на тебе!
Можешь развеять прах на соседней улице.
Можешь лелеять страхи свои химерные,
Или ещё- досуг коротать с невеждами.
Он бы любил и пуще тебя, наверное,
Но дорогие редко бывают нежными.
Ты идёшь напролом, а быть может, лежишь у дороги,
Разучился мечтать, или, может, желаешь всё сразу,
Только некогда думать тебе о спасенье и Боге.
Ты решил, что тебя от зверей отличает лишь разум,
Только это не так — образ Божий во всех, в самых грешных,
По подобию Божьему каждый Творцом нашим создан.
Этот образ в любом человеке запятнан, конечно,
Но не поздно бывает начать восхождение к звёздам.
Загляни в лабиринты души, где рождаются битвы,
Отыщи тёмный угол с забытым названием «совесть»,
Разбуди Божий голос в себе покаянной молитвой
И начни вместе с Богом писать свою новую повесть.
Одна жена у него земная, другая жена — вечная. Одна ожидает его у окна, другая — в россыпи млечной. Он любит земную всем телом горячим: вдыхает запах, целует. Душа же его котёнком незрячим тянется к вечной, тоскуя. Земная ревнует: то мечется львицей, то горлицей жалобно стонет, и хочет, как кошка, в соперницу впиться, предвидя её агонию. А вечной не страшно, ведь страсти земные — что битва быков в корриде. За вечной пойдёт он ногами босыми, лишь в ней неизбежность увидев. Пока он — здешний, земная утешит, разгладит тоску и развеет скуку. Когда же уйдёт он — пусть даже грешником — к вечной падёт на руки. С земной он блуждает по тропке мирской, а с вечной — един на вселенской дороге. земная его соберёт на покой, а вечная поведёт к Богу.
В этом году, как когда-то в прошедшем,
Листья в безумном кружат марафоне.
В городе каждом есть свой сумасшедший,
Тот, кого даже бездушный не тронет.
В свадебном платье и рваных кроссовках
День изо дня на перроне усталом
Девушка жмется в сторонке неловко,
И в непогоду встречая составы.
Каждое утро бежит вдоль вагонов.
Ищущий взгляд прикасается к лицам.
Будто за призрачным счастьем в погоне,
Ждет своего ненаглядного принца.
Нет! Ни вчера, ни сегодня, ни завтра
Он из Чечни не вернется обратно.
Без вести канувшим в битве солдатом
Значится в записях военкомата.
Шум, суета, рюкзаки, чемоданы,
Крики носильщиков, песни некстати
Люди спешат мимо девушки странной —
В рваных кроссовках и свадебном платье.
Кто-то ее назовет сумасшедшей,
Кто-то чуть слышно: — Святая — прошепчет.
Стерва-война от Чечни сркошетив,
Не пощадила. А время не лечит.
Ученые вглядываются в движения истории и на основе этих движений формулируют законы, управляющие подъемами и падениями цивилизаций. Однако мои убеждения прямо противоположны. А именно: история не признает никаких законов, для нее существенны только результаты. Что предшествует результатам? Злые и добрые деяния. Что предшествует деяниям? Вера. Вера — это одновременно награда и поле битвы, заключенные внутри сознания и зеркала сознания — мира. Если мы верим, что человечество есть лестница племен, колизей столкновений, эксплуатации и зверств, то такое человечество непременно станет существовать, и преобладать в нем будут исторические Хорроксы, Бурхаавы и Гузы. Мы с вами, обеспеченные, привилегированные, успешные, будем существовать в этом мире не так уж плохо — при условии, что нам будет сопутствовать удача. Что из того, что нас беспокоит совесть? Зачем подрывать преимущества нашей расы, наших военных кораблей, нашей наследственности и нашей законности? Зачем бороться против «естественного» (о, это ни к чему не обязывающее слово!) порядка вещей? Зачем? Затем, что в один прекрасный день чисто хищнический мир непременно пожрет самого себя. Да, дьявол будет забирать тех, кто позади, пока позади не окажутся те, кто был впереди. Эгоизм индивидуума уродует его душу; эгоизм рода человеческого ведет его к уничтожению. Свойственна ли такая гибель нашей природе? Если мы верим, что человечество способно встать выше зубов и когтей, если мы верим, что разные люди разных рас и верований могут делить этот мир так же мирно, как здешние сироты делят ветви свечного дерева, если мы верим, что руководители должны быть справедливыми, насилие — обузданным, власть — подотчетной, а богатства земли и ее океанов — поделенными поровну, то такой мир способен к выживанию. Я не обманываюсь. Такой мир труднее всего воплотить. Мучительные шаги по направлению к нему, предпринятые многими поколениями, могут быть сведены на нет одним взмахом — пера близорукого президента или меча тщеславного генерала.
Были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтобы освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или судьбою
Сила — самый могущественный из четырех врагов. Самое простое, что можно теперь сделать, — это сдаться. В конце концов, такой человек неуязвим; он — господин и хозяин; он начинает с того, что идет на рассчитанный риск, а кончает тем, что устанавливает свои законы; он — властелин.
На этой стадии человек не замечает, как к нему подступает третий враг. И вдруг, сам того не понимая, проигрывает битву. Третий враг превращает его в жестокого и своевольного человека.
— Он что, теряет свою силу?
— Нет. Он никогда уже не потеряет ни силу, ни ясность.
— Чем же в таком случае он отличается от человека знания?
— Человек, побежденный силой, до самой смерти не узнает, как с ней обращаться. Сила — лишь бремя в его судьбе. Такой человек не имеет власти над собой и не знает, когда и как пользоваться своей силой.
< >
— Как же победить третьего врага, дон Хуан?
— Человек должен восстать на него, понять, что сила, которую он якобы покорил, на самом деле ему не принадлежит. Он не должен расслабляться, осторожно и добросовестно относясь к тому, чему он научился. Если он поймет, что ясность и сила при отсутствии самоконтроля хуже, чем заблуждение, все снова будет в его руках. Он узнает, когда и как применять свою силу, и таким образом победит своего третьего врага.
— Настоящие чокнутые. Многие из них стоят во главе стран, религий или армий. Настоящие сумасшедшие.
— Да, наверное, — задумчиво сказал я, наблюдая за битвой на экране вверх ногами, — или может они — единственные нормальные люди. У них вся власть и богатство. Они заставляют всех остальных делать то, что они хотят, например, умирать для них и работать на них, и продвигать их к власти, и защищать их, и платить налоги, и покупать для них игрушки, и они переживут следующую большую войну в своих туннелях и бункерах. Так что если рассмотреть нынешнее положение вещей, кто может назвать их сумасшедшими, потому что они не делают так, как Джо Лох, иначе они были бы Джонами Лохами, и наверху сидел бы кто-нибудь другой.
— Выживание наиболее приспособленных.
— Да.
— Выживание — Джеми со свистом втянул воздух и так сильно дернул джойстик, что чуть не упал со стула, но смог увести свой корабль от желтых молний, которые загнали его в угол экрана, — наиболее вредных. — Он взглянул на меня и быстро улыбнулся, потом опять сгорбился над игрой. Я выпил и кивнул:
— Можно и так. Если наиболее вредный выживает, отсюда и берется закаленное дерьмо, которое правит нами.
— «Нами» — это Джонами Лохами, — сказал Джеми.
— Ага, или всеми подряд. Всем видом. Если мы и в самом деле настолько злые и тупые, что забросаем друг друга замечательными водородными и нейтронными бомбами, тогда может и хорошо выйдет, если мы сотрем себя с лица земли до того, как мы выйдем в космос и начнем проделывать ужасные пакости с другими видами.
— Ты имеешь в виду, что мы будем космическими агрессорами?
— Ага, — засмеялся я и стал раскачиваться на стуле. — Точно. Это мы!
Явор сидел в стороне на пригорке, отворотясь, стараясь не смотреть на женщин, не слышать их причитаний и всхлипываний. В каждой их слезе, в каждом вздохе он слышал упрек себе — воину, призванному защищать. Его, здорового, сильного, с отроческих лет сроднившегося с оружием, мучил стыд перед этими состарившимися до времени женщинами и одинокими стариками. Казалось бы, кого ему жалеть, — сам сирота. Его осиротила не печенежская сабля, а голод и болезнь, сама Морена-Смерть, невидимая и неумолимая. Однако он выжил, вырос, добрая судьба дала ему другого отца, дядек, братьев. Только матери другой не дала, и Явор видел бережно хранимые в памяти черты своей матери в лице каждой пожилой женщины. В каждом женском вздохе он слышал последние вздохи своей умирающей матери, за которую он цеплялся в отчаянии изо всех сил, но не сумел удержать на земле. Давнее горе мальчика-сироты в груди кметя превратилось в ненависть к Морене-Смерти, ко всем ее обличьям. Здесь она прилетала на печенежских стрелах. Явор знал многие лица своего вечного врага, и ненависть к нему тлела в глубине его сердца, как угли под слоем пепла. В который раз Явор вспоминал прошлое лето — весть о захвате Мала Новгорода Родомановой ордой, спешные сборы, догорающее городище, усеянное еще не закоченевшими трупами славян и печенегов вперемежку, долгий и яростный гон по степи, битву. Часть малоновгородского полона была тогда отбита и спасена, но старший сын Родомана со своей дружиной и добычей сумел уйти. Долго потом Явор перебирал в уме несбывшиеся возможности догнать его. Не догнали. И сейчас, сидя на травянистом холмике — тоже, поди, чья-то могила! — Явор молча и яростно в который раз клялся богу Воителю: жизнь положу, а не пущу больше гадов на русской земле лиходейничать!
— Фредди, ты закончил. Садитесь мистер Грин. Я слышал дела у вас «пошли в гору», вопреки всякой логике.
— Не зря говорят «Чем труднее битва — тем слаще победа»
— Мудрец говорит, что в мире существует только одно правило: крохотный вопрос, от которого зависит наша удача. Чем чаще будет звучать этот вопрос, тем сильнее мы будем становиться. Вы поняли, что это за вопрос, мистер Грин? — Что это дает мне?
Я предупрежден, что, пригласив вас за стол, могу об этом пожалеть. Что вы преисполнились амбициями, мистер Грин. Что вы стремитесь подмять под себя бизнес. В частности мой бизнес. Но ведь мы оба знаем твои способности Джейк: ты человек, которому нужен хозяин, ты наёмный работник. Так что это даёт мне? Возможность услужить своему наёмному работнику? В то же время, указав его место, данное ему судьбой.
— Радо, сколько там?
— Не пойму, ты тут причём?
— Сыграем на всё.
— Что же, вызов брошен. Принимай, не изводи себя зря.
— Ставлю одну десятую.
— Любишь рисковать, Радо, как я посмотрю. Я возьму «красную».
— Очень впечатляет, мистер Грин: шлифовка таланта прошла успешно.
— Заплати ему Билли.
— Научи меня этому трюку.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Битва» — 278 шт.
