Цитаты в теме «душа», стр. 359
Меня рана болезненно душит,
Эту рану не вылечит самый заботливый врач,
Мне вчера неожиданно плюнули в душу,
Я устал окончательно, и мне на всё наплевать.
А во рту как-то горечью сушит,
Будто кто-то по жадничал несколько капель воды,
А потом передумал и все-таки плюнул мне в душу,
Мол, возьми, если хочешь, награда тебе за труды.
Я напрасно трудиться не трушу,
Я чуть-чуть отдохну и возьмусь за работу опять,
А до тех, кто мне плюнул безжалостно в душу,
Я еще доберусь, а пока мне на всё наплевать.
Человек, путь которого полон опасностей, должен жить без любви. И дело здесь не в том, чтобы оберегать свою душу от лишних ран, — вовсе нет. Тот, кто не решается любить из трусости или самолюбия, достоин презрения.
Дело в ином: нельзя допускать, чтобы тебя полюбил кто-то другой. Потому что человек, чья карма окутана грозовыми тучами, вряд ли доживет до мирной кончины. Он погибнет, и та, кто отдала ему свою душу, останется на свете одна. Какой бы героической ни была бы твоя смерть, ты все равно окажешься предателем, причем предашь самое дорогое существо на свете. Вывод очевиден: никого не пускай в свое сердце и тем более не вторгайся в чужое. Тогда, если ты погибнешь, никто не будет сражен или даже просто ранен горем. Ты уйдешь легко и беспечально, как уходит за горизонт облако.
Непонятно, как женщины, у которых много детей, или хотя бы двое, делят то, что разделить нельзя: любовь. Или что это: любить всей душой и мужа, и ребенка? Ведь кого-то из них всё равно любишь больше? Вообще загадка из загадок — как можно полюбить мужчину. Не в физическом смысле, а по-настоящему. Любить можно только того, кто всегда был твой и всегда будет твой, чтобы не случилось. А мужчины Они как огонь, которым греешься и на котором готовишь пищу, но при неосторожном обращение больно обожжешься или вовсе сгоришь. Не будешь же любить огонь? Это уже огнепоклонство какое-то
Одержимый
Луна плывёт, как круглый щит
Давно убитого героя,
А сердце ноет и стучит,
Уныло чуя роковое.
Чрез дымный луг и хмурый лес,
И угрожающее море
Бредёт с копьем наперевес
Моё чудовищное горе.
Напрасно я спешу к коню,
Хватаю с трепетом поводья
И, обезумевший, гоню
Его в ночные половодья.
В болоте тёмном дикий бой
Для всех останется неведом,
И верх одержит надо мной
Привыкший к сумрачным победам:
Мне сразу в очи хлынет мгла
На полном, бешеном галопе
Я буду выбит из седла
И покачусь в ночные топи.
Как будет страшен этот час!
Я буду сжат доспехом тесным,
И, как всегда, о coup de grâce
Я возоплю пред неизвестным.
Я угадаю шаг глухой
В неверной мгле ночного дыма,
Но, как всегда, передо мной
Пройдёт неведомое мимо
И утром встану я один,
А девы, рады играм вешним,
Шепнут: «Вот странный паладин
С душой, измученной нездешним».
Стансы
Над этим островом какие выси,
Какой туман!
И Апокалипсис был здесь написан,
И умер Пан!
А есть другие: с пальмами, с дворцами,
Где весел жнец,
И где позванивают бубенцами
Стада овец.
И скрипку, дивно выгнутую, в руки,
Едва дыша,
Я взял и слушал, как бежала в звуки
Её душа.
Да! Это только чары, что судьбою
Я побеждён,
Что ночью звёздный дождь над головою,
И звон, и стон.
Я вольный, снова верящий удачам,
Весь мир мне дом,
Целую девушку с лицом горячим
И с жадным ртом.
Но лишь на миг к моей стране от Вашей
Опущен мост.
Его сожгут мечи, кресты и чаши
Огромных звёзд.
Портрет мужчины
(Картина в Лувре работы неизвестного)
Его глаза — подземные озёра,
Покинутые царские чертоги.
Отмечен знаком высшего позора,
Он никогда не говорит о Боге.
Его уста — пурпуровая рана
От лезвия, пропитанного ядом.
Печальные, сомкнувшиеся рано,
Они зовут к непознанным укладам.
И руки — бледный мрамор полнолуний,
В них ужасы неснятого проклятья,
Они ласкали девушек-колдуний
И ведали кровавые распятия.
Ему в веках достался странный жребий —
Служить мечтой убийцы и поэта,
Быть может, как родился он — на небе
Кровавая растаяла комета.
В его душе столетние обиды,
В его душе печали без названия.
На все сады Мадонны и Киприды
Не променяет он воспоминания.
Он злобен, но не злобой святотатца,
И нежен цвет его атласной кожи.
Он может улыбаться и смеяться,
Но плакать плакать больше он не может.
Оглушенная ревом и топотом,
Облеченная в пламя и дымы,
О тебе, моя Африка, шепотом
В небесах говорят серафимы.
И твое раскрывая Евангелие,
Повесть жизни ужасной и чудной,
О неопытном думают ангеле,
Что приставлен к тебе, безрассудной.
Про деяния свои и фантазии,
Про звериную душу послушай,
Ты, на дереве древней Евразии
Исполинской висящая грушей.
Обреченный тебе, я поведаю
О вождях в леопардовых шкурах,
Что во мраке лесов за победою
Водят полчища воинов хмурых;
О деревнях с кумирами древними,
Что смеются улыбкой недоброй,
И о львах, что стоят над деревнями
И хвостом ударяют о ребра.
Дай за это дорогу мне торную,
Там, где нету пути человеку,
Дай назвать моим именем черную,
До сих пор не открытую реку.
И последняя милость, с которою
Отойду я в селения святые,
Дай скончаться под той сикоморою,
Где с Христом отдыхала Мария.
Артур стал на колени и нагнулся над краем пропасти. Огромные сосны, окутанные вечерними сумерками, стояли, словно часовые, вдоль узких речных берегов. Прошла минута — солнце, красное, как раскаленный уголь, спряталось за зубчатый утес, и все вокруг потухло. Что-то темное, грозное надвинулось на долину. Отвесные скалы на западе торчали в небе, точно клыки какого-то чудовища, которое вот-вот бросится на свою жертву и унесет ее вниз, в расверстую пасть пропасти, где лес глухо стонал на ветру. Высокие сосны острыми ножами поднимались ввысь, шепча чуть слышно: «Упади на нас! ». Горный поток бурлил и клокотал во тьме, в неизбывном отчаянии кидаясь на каменные стены своей тюрьмы.
— Padre! — Артур встал и, вздрогнув, отшатнулся от края бездны. — Это похоже на преисподнюю!
— Нет, сын мой, — тихо проговорил Монтанелли, — это похоже на человеческую душу.
— На души тех, кто бродит во тьме и кого смерть осеняет своим крылом?
— На души тех, с кем ты ежедневно встречаешься на улицах.
— Велика ли она, эта любовь? Откажетесь ли вы ради нее от своего бога? Что сделал для вас Иисус? Что он выстрадал ради вас? За что вы любите его больше меня? За пробитые гвоздями руки? Так посмотрите же на мои! И на это поглядите, и на это, и на это — Он разорвал рубашку, показывая страшные рубцы на теле. — Padre, ваш бог — обманщик! Не верьте его ранам, не верьте, что он страдал, это все ложь. Ваше сердце должно по праву принадлежать мне! < > Я перенес все и закалил свою душу терпением, потому что стремился вернуться к жизни и вступить в борьбу с вашим богом. Эта цель была моим щитом, им я защищал свое сердце, когда мне грозили безумие и смерть. И вот теперь, вернувшись, я снова вижу на моем месте лжемученика, того, кто был пригвожден к кресту всего-навсего на шесть часов, а потом воскрес из мертвых. Padre, меня распинали год за годом пять лет, и я тоже воскрес! Что же вы теперь со мной сделаете? Что вы со мной сделаете?..
Я смысл этой жизни вижу в том,
Чтоб не жалея ни души, ни тела,
Идти вперед, любить и делать дело,
Себя не оставляя на потом.
Движенья постигая красоту,
Окольного пути не выбирая,
Наметив в самый край, пройти по краю,
Переступив заветную черту.
Не ждать конца, в часы уставив взгляд,
Тогда и на краю свободно дышишь.
И пули, что найдет тебя
Ты не услышишь,
А остальные мимо пролетят.
В полночной темноте увидеть свет,
И выйдти к свету, как выходят к цели.
Все виражи минуя на пределе
При этом веря, что предела нет.
Не презирать, не спорить, а простить
Всех тех, кто на тебя рукой махнули.
На каждого из нас у смерти есть по пуле,
Так стоит ли об этом говорить
Не ждать конца, в часы уставив взгляд,
Тогда и на краю свободно дышишь.
И пули, что найдет тебя
Ты не услышишь,
А остальные мимо пролетят.
Пусть я не разгадал чудес,
Только знаю наверняка,
У нее в душе — темный лес,
У меня — лесная река.
В ночь, когда и надежды нет,
Я ломлюсь в ее бурелом
И бреду на призрачный свет,
Удивляясь, откуда он.
И не веря ни в рай, ни в ад,
В темной чаще ищу ответ,
Но всегда возвращаюсь назад,
Не дойдя до места, где свет.
А когда в голубом далеке
Солнца круг еще не высок,
Ты выходишь к моей реке
И ступаешь на мой песок.
Я смываю твои следы.
Я все ближе день ото дня.
Жаль, что ты боишься воды
И не можешь проплыть меня
И когда под вечер закат
Разукрасит своды небес,
Ты подаришь последний взгляд
И уйдешь в свой сумрачный лес.
Видно дан мне удел такой,
Не считая ни дней ни лет,
Сквозь тебя проплывать рекой,
Удивляясь, откуда свет.
Она сегодня не пойдет в кино
Ни с ним, и даже ни с ним
За окном темно, она глядит в окно —
Вечер тает, как дым.
Ни катастроф, ни удач впереди,
А, в общем, все ничего.
И мужиков вокруг хоть пруд пруди,
И все хотят одного, все хотят одного.
Она слишком горда,
Чтобы не верить в успех,
Но быстро катятся дни.
Она так хочет, чтобы все, как у всех,
Но чтоб, при этом, не так, как они.
Она свободна, как и была,
Она умеет говорить слово «нет».
Но все больнее заедают дела
И уже не шестнадцать лет,
Уже не шестнадцать лет
И жизнь такая упрямая —
Все решает за нее и за них.
Дай мне руку, душа моя,
У меня хватит сил на двоих.
Да, временами легко, но, бывает, накроет что я тебе говорю – ты ведь знаешь и сам. Непроторённые тропы опаснее втрое, а на избитых давно не живут чудеса. Много ли, мало – не меряю, он невозможен, этот привычный процесс, ибо тяга земли перестаёт быть константою, что непреложно нас охраняет - как море свои корабли
Что остаётся, когда отступаешь за мерность, разом теряя привычный душе не уют - знаки неясны, и недостижимы примеры тех, о которых в забытых сказаниях поют Что остаётся? Морзянка метельного ветра, прикосновение плеча, невозвратность пути – стоит того, чтоб пройти ещё раз километры прожитых лет, и опять это всё обрести.
Спит зелень гор в сухой полдневный жар,
Пологи склоны , словно волны моря,
А раньше, говорят, траву под корень
Сводили овцы – множество отар.
А нынче что? Колхозы все в руинах,
От справного хозяйства только стен
Развалины торчат, скот вовсе сгинул -
Все вымело метлою перемен.
Что ж, выживал народ и при Мамае,
Прибавилось раздумий и забот,
Свободы больше – полдеревни пьет,
А кто не пьет – собак на цепь сажает,
Да чтоб позлей! К хозяйскому добру
Репьем колючим липнет злость чужая,
Душа народа, как родник - бывает,
Пересыхает в сильную жару.
Я так понимаю, в Раю будет та же трава,
И те же деревья — похоже, и яблоки те же,
Без чистого снега и Рай обойдется едва,
И без соловьев и скворцов, и, конечно, скворечня
Присутствует там, как и сотни других мелочей,
Знакомых отсюда — без них не возникнуть уюту,
Пусть время не будет нарезано так поминутно,
Но вряд ли возможно, что там его нет вообще.
А что невозможно, так это печаль и тоска
Где нет у души ничего, драгоценней — покоя
А воздух в бору пахнет влагой, грибами и хвоей,
И смотрят на нас из высоких небес облака.
Исполнена яростного негодования, ты стёрла б давно в порошок её, она ведь посмела шагнуть за грани, коснувшись того, что навек твоё не собственность он, но тебе послушен он мямлит, что только её игра, его доброта да несчастный случай заставили как-то — взглянуть за Грань в Его отречение — твоя победа, но «дышат» под замком твоим пески — Доверия нет наверно в этом таится причина — слепой тоски, которая Душу терзает снова и кто-то ответит за этот ад.
А он собирает из льдинок слово, и этому сам несказанно рад, уже не тая никаких сюрпризов, и крутит шарманка былой мотив. Неважно сейчас, кому брошен вызов, куда же перчатка твоя летит.
На весенней проталинке
За вечерней молитвою — маленький
Попик болотный виднеется.
Ветхая ряска над кочкой чернеется
Чуть заметною точкой.
И в без бурности зорь красноватых
Не видать чертенят бесноватых,
Но вечерняя прелесть
Увила вкруг него свои тонкие руки
Предзакатные звуки,
Легкий шелест.
Тихонько он молится,
Улыбается, клонится,
Приподняв свою шляпу.
И лягушке хромой, ковыляющей,
Травой исцеляющей
Перевяжет болящую лапу.
Перекрестит и пустит гулять:
«Вот, ступай в родимую гать.
Душа моя рада
Всякому гаду
И всякому зверю
И о всякой вере».
И тихонько молится,
Приподняв свою шляпу,
За стебель, что клонится,
За больную звериную лапу,
И за римского папу.
Не бойся пучины тряской —
Спасет тебя черная ряска.
Кантору предложили спеть для королевы. Мальчик встал на одно колено, пробежал пальцами по струнам и запел:
— Барабаны, гремите, — сказал король, — Пусть девушек всех пригласят сюда. — И сердце пронзила сердечная боль, Так прекрасна была она.
— Кто это? — король у маркиза спросил, Внезапное чувство в душе затая. — И быстро ответил маркиз — Сир, Робкая эта — невеста моя.
— Ты более счастлив, маркиз, чем я.
Нет равных твоей невесте.
И если, вассал мой, ты любишь меня, Оставь меня с нею вместе.
— Мой долг служить вам, не щадя головы и не жалея сил.
Но если бы это были не вы, Жестоко бы я отомстил -
Королеве собрали букет цветов Прекрасные юные девы, Маркиз же, вдохнув аромат лепестков, Пал мертвым у ног королевы
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Душа» — 8 705 шт.
