Цитаты в теме «голова», стр. 184
— Я никогда не слышала, чтобы мужчина говорил как ты Я думала, такого вообще не бывает!
В этот судьбоносный момент все ее основополагающие воззрения относительно мужчин разом перевернулись с ног на голову. Или наоборот. С ума сойти – ей не пришлось произносить перед Рэйном долгих речей или загонять его в угол неопровержимыми обвинениями. Оказывается, он был способен признать свою неправоту!..
— Я прощаю тебя. Произошла ошибка, и все.
Она и понятия не имела, как просто окажется выговорить эти слова. Значит, ей не придется носить на душе камня!.. Она смогла перешагнуть через случившееся. Камень на душе не станет камнем за пазухой, который она извлечет когда нибудь позже, когда вознамерится от него чего нибудь добиться. Быть может, они с ним вообще не будут заниматься этим в отношении друг друга – выяснять, кто в чем больше виноват и кто кем управляет?..
Но чем же тогда?..
Вы выходите из машины, тот, с кем вы столкнулись, тоже выходит, вы встречаетесь там, где столкнулись ваши машины, вы глядите на них, вы качаете головой. Иногда — хотя, если честно, достаточно часто — эта стадия общения сопровождается забористой нецензурной бранью, каждый винит другого (зачастую не разбираясь, кто действительно виноват), каждый делает вывод об умении другого водить машину, каждый вопит, что дело должно пойти в суд. Но Ральфу всегда казалось, что на самом деле все эти люди хотят сказать только одно: Слушай, дурак, ты напугал меня до смерти.
Где тот момент, когда человек впервые узнает о смерти? Должен же он где-то быть, этот момент, а? В детстве, наверно, когда ему впервые приходит в голову, что он не будет жить вечно. Это должно бы было быть потрясающе – надо порыться в памяти. И всё же – не помню. Наверно, это никогда меня не заботило. Что из этого следует? Что мы, должно быть, рождаемся с предчувствием смерти. Прежде чем узнаем это слово, прежде чем узнаем, что существуют вообще слова, являясь на свет, окровавленные и визжащие, мы уже знаем, что для всех компасов на свете есть только одно направление, и время – мера его.
Есть простое правило: твоё — это то, что появилось вместе с тобой на свет и умрёт тоже вместе с тобой. Например, твоя рука. Она ведь не может жить отдельно от тебя, и её не было, пока не было тебя, и её не будет, когда не будет тебя Твоя голова, твой мозг и мысли, которые в нём появляются, — они тоже твои. Радость, печаль, удивление, то есть чувства, которые ты испытываешь, — они тоже твои, пока ты ещё не родился — их не было, и когда тебя не будет, их не будет тоже У всего остального есть собственная жизнь, собственная дорога, и очень часто эта дорога идёт совсем не так, как тебе хотелось бы.
— Ну что ж, — сказал Дефарж, как будто из его груди насильно вырывали какую-то мысль, — ведь это все так долго тянется!
— Да, очень долго, — молвила жена. — Но что ж, что долго? Для возмездия, для мщения всегда требуется много времени. Иначе нельзя.
— Молнии не много надо времени, чтобы поразить человека, — сказал Дефарж.
— А долго ли собираются тучи, из которых ударит молния? Ну-ка, скажи, — спокойно проговорила жена.
Дефарж задумчиво поднял голову, как бы соображая, что эта мысль довольно верная.
Возможно нажать на спусковой крючок арбалета или пистолета не сверхъестественнее, чем потянуться за стаканом воды. Боюсь, оказывается, что перейти в «невообразимое» не сложнее, чем переступить порог обычной комнаты, и в этом, если хотите, весь фокус. Секрет. Как всегда, секрет в том, что никакого секрета нет. Может Кевину даже хотелось похихикать, хотя это не в его стиле; колумбинские подростки хихикали. И как только выясняешь, что нет ничего, что могло бы тебя остановить, — что кажущийся непреодолимым барьер находится всего лишь в твоей голове, — можно снова и снова переступать тот порог, делать выстрел за выстрелом. Как будто жалкое ничтожество провело линию на ковре, которую ты не должен переступать, а ты дразнишь его, прыгая туда-сюда.
Человек создан не для одиночества, а для жизни общественной. А одиночество не может ничего дать, кроме отчаяния. Это вопрос времени. Возможно, конечно, что сначала заботы о пропитании, о материальных потребностях, о нуждах настоящего отвлекут человека от мысли о будущем. Но потом, когда он почувствует себя одиноким, далеким от ближних, без надежды вновь увидеть родину и тех, кого любит, какие тяжелые мысли придут ему в голову и как он должен будет страдать! Его островок — это весь мир для него. Все человечество заключено в нем одном, и когда придет смерть, страшная смерть в одиночестве, он почувствует себя, как последний житель земли в день Страшного суда.
– Что с ним такое? – спросила мама, решительным шагом пересекая комнату.
– Он напился,– ответила Марго с отчаянием,– и я ничего не могу с ним поделать. Я заставляю его принять горькую соль, чтобы завтра ему не было плохо, а он отказывается. Спрятался под одеялами и говорит, что я хочу его отравить. Мама взяла из рук Марго стакан и подошла к кровати. – Ну, живее, Ларри, и не будем валять дурака,– отчеканила она.– Выпей это одним глотком.
Одеяла заколыхались, из их глубин вынырнула взъерошенная голова Ларри. Затуманенным взором он посмотрел на маму и сощурился, как бы что-то припоминая.
– Вы ужасная старая женщина Я уверен, что видел вас где-то раньше,– произнес он и, прежде чем мама успела опомниться от этого замечания, заснул крепким сном.
Слова, которые он говорил, которые и словами-то не были. То, как он их говорил. То, как он меня желал. Разве всего этого мало? Разве это не могла быть любовь? Вся наука любви говорила «за»: сердце — бухает, мозги — готовы поверить во все, что угодно; она — с нетерпением ждет темноты, желая его и на расстоянии, готова в любое время прыгнуть в машину и мчаться по ночным дорогам. Еще нужны симптомы? Учащенный пульс, смещение центра личности вниз, в брюшную полость, основание, основа, бездумье, безделье, выход из одиночества, растворение себя, растворение границы, отсутствие различия между внешним и внутренним. Все признаки налицо. Доказательства эмпирические.
Но она все равно была. Власть одной-единственной мысли, случайно забредшей в мою голову. Что он прячет, чего не прячет. Будто крутилась бесконечная пленка, а я никак не могла найти перемотку.
Тут мне пришло в голову, что пора наконец выяснить, парень это или девушка, и я раскинул сеть.
— Значит, вы были в буфетной? — спросил я вкрадчиво.
— Да. А что? Полиция не разрешает?
— Полиция хочет знать, что вы там делали.
— И научный мир тоже, — добавил Симонэ. Кажется, та же мысль пришла в голову и ему.
— Кофе пить полиция разрешает? — осведомилось чадо.
— Да, — ответил я. — А ещё что вы там делали?
Вот сейчас Сейчас она оно скажет: «Я закусывал» или «закусывала». Не может же оно сказать: «Я закусывало»
— А ничего, — хладнокровно сказало чадо. — Кофе и пирожки с кремом. Вот и все мои занятия в буфетной.
— Сладкое перед обедом вредно, — с упрёком сказал Симонэ. Он был явно разочарован. Я тоже.
Проблема греха — это проблема, которую человечество само выдумало. Грех — это стресс, которого нет. В природе нет греха.
—-
Проблемы часто начинаются из-за женщин. Почему? Потому что у женщин на душе грех. Я подчеркиваю: проблема греха — это проблема, которую человечество само выдумало. Грех — это стресс, которого нет. В природе нет греха. Мы выдумали себе грех, поэтому воспринимаем его на каждом шагу, в каждой следующей жизни. Оценивая других, становимся все более и более грешными. А грешный человек должен искупить свой грех через страдание. Видите, должен. Не было бы греха, не было бы стресса обязательности. Обязательность — стресс головы, который, как молотком, бьет: надо, надо, надо, он не дает нам возможности задуматься, нужно это нам или нет. У него один ответ: надо!
У каждого в голове ясно и отчетливо звучал громкий голос, сообщавший им, что они подсели, причем подсели серьезно, но они пытались не обращать на него внимания, однако голос упорствовал, скорее даже не голос, а чувство, проникающее в каждую клетку, — как незадолго до этого героин, к которому у них сформировалась зависимость, но они старались бороться с этим чувством с помощью другого голоса, говорившего: подумаешь фигня какая, можно в любой момент остановиться, если захотеть. Скоро они поправятся, а пока можно смотреть из такси на мерзнущих, борющихся с холодным ветром людей, пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, думая о том, что уже скоро они почувствуют прекрасную теплую волну прихода.
— Грейнджер, как я рад тебя видеть! – усмехнулся Драко, входя в гостиную.
Она оторвалась от книги, метнула в его сторону сердитый взгляд и опять сосредоточилась на задании.
— Что, Малфой, наконец-то прозрел, что все чистокровные – жертвы инцеста?
Странно, но сейчас даже её слова не бесили так, как обычно. По сравнению с тем, что наговорил ему вчера Нотт-старший, она просто читала молитвы.
— Я даже сарказму твоему рад.
Она опять оторвалась от книги, посмотрела на него – как ему показалось, с беспокойством.
— Малфой, ты что, головой ударился? Откуда столько радости?
— Нет, Грейнджер, просто устал, как собака, — усмехнулся Драко, вытягиваясь на диване. Грязнокровка окинула взглядом его грязные сапоги, но ни слова не сказала.
— Малфой, собаки – честные и благородные животные, а ты не собака, ты лис – трусливый и вёрткий.
Он только рассмеялся. Грязнокровка даже не подозревала, насколько она права – всё равно собаки и волки – дальние родственники.
И когда я однажды, прорвавшись: – Володя, вы меня очень презираете за то, что – он, как с неба упав: – Я – вас – презираю? Так же можно презирать – небо над головой! Но чтобы раз навсегда покончить с этим: есть вещи, которые мужчина – в женщине – не может понять. Даже – я, даже – в вас. Не потому, что это ниже или выше нашего понимания, дело не в этом, а потому, что некоторые вещи можно понять только изнутри себя, будучи. Я женщиной быть не могу. И вот, то немногое только-мужское во мне не может понять того немногого только-женского в вас. Моя тысячная часть – вашей тысячной части, которую в вас поймет каждая женщина, любая, ничего в вас не понимающая.
Анна встала в девять. День был ясный и ветреный. Выглянув в окно, она увидела мужчину, идущего против ветра, придерживая шляпу на голове, и девушку, ждущую автобуса на остановке. Ей стало жалко их. Стало жалко всех на свете за то, что они не чувствуют того же, что она. «Бедные вы бедные! Думаете, что наступил просто очередной холодный день. Посмотрите же вы на меня, я хочу поведать вам, как я счастлива! Весь мир принадлежит мне. Вот в этом здании находится человек — самый замечательный на свете — и он тоже принадлежит мне!». Размытая неоновая вывеска на ресторанчике, казалось, подмигивала ей. Она подмигнула в ответ. Прекрасный ресторан! Прекрасный город!
Одиночество — это и есть главный двигатель цивилизации. Попробую объяснить. Первобытных людей одиночество перед дикой природой заставляло собираться в общины. Одиночество заставляет искать свою вторую половину. Одиночество заставляет человека совершать все мыслимые и немыслимые поступки ради того, что бы преодолеть его. Но сам человек в этом процессе попадает из одной фазы одиночества в другую. Даже обретая семью, друзей, детей, человек может оставаться одиноким. Это и есть друга фаза.
Выходит, любовь между людьми, мужчиной и женщиной, не панацея от одиночества? Да, она лекарство, как и все — временное. Принял таблетку, голова перестала болеть, но если не устранить причину боли, она заболит снова. Но! Если любовь стремится к совершенству, развивается, то она преодолевает одиночество — тем, что дает умение делить с человеком, со своим возлюбленным, его одиночество.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Голова» — 4 189 шт.
