Цитаты в теме «грудь», стр. 18
Завидуйте, бабы! Мужчины, смотрите!
Шагает по улице, выпятив грудь,
Чуть-чуть Клеопатра, чуть-чуть Нефертити,
Немного Джульетта, Джоконда чуть-чуть!
Да каждая тетка, любого спросите,
Когда приодеть ее и приобуть,
Чуть-чуть Клеопатра, чуть-чуть Нефертити,
Немного Джульетта, Джоконда чуть-чуть!
Но нету мужчины — и нету азарта!
Как только заметил ее кто-нибудь —
Она — Нефертити, она — Клеопатра,
Немного Джульета, Джоконда чуть-чуть!
Любого легко доведет до инфаркта,
Когда обнажается женская суть,
Чуть-чуть Нефертити, чуть-чуть Клеопатра,
Немного Джульетта, Джоконда чуть-чуть!
А вы не пугайтесь, а вы полюбите,
И будет вам жарить цыплят табака
Почти Клеопатра, чуть-чуть Нефертити,
Немного Джульетта, Джоконда слегка.
Знаешь, гладить по волосам можно каждого.
И нежность в руки вложить, и душу.
И тот, кого гладишь, не станет и спрашивать -
Любишь не любишь. Раз нежность наружу.
Знаешь, и целовать можно первого.
Первого встречного. Да хоть у аптеки.
Клясться потом, что ему будешь верная.
Готовить борщи, или печь чебуреки.
Знаешь, ласкать — это проще обычного.
В наше — то время что секс — просто присказка.
Костюмчик ничё и лицо симпатичное.
Прелюдия, действие. Сердце не выскользнет
Уже из груди. Это, знаешь ли, каторга.
Люби — не люби. Люди любят помучаться.
Я это к чему? Я сегодня про главное.
От чувст загораются. Чувствам не учатся.
Я пытался уйти от любви,
Я брал острую бритву и правил себя,
Я укрылся в подвале,я резал
Кожаные ремни,стянувшие слабую грудь.
Твое имя давно стало другим,
Глаза навсегда потеряли свой цвет,
Пьяный врач мне сказал: тебя больше нет,
Пожарный выдал мне справку,
Что дом твой сгорел.
Я ломал стекло,как шоколад в руке,
Я резал эти пальцы за то,что они
Hе могут прикоснуться к тебе,
Я смотрел в эти лица
И не мог им простить
Того что,у них нет тебя и они могут жить.
Hо я хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
И я буду с тобой.
В комнате с белым потолком,
С правом на надежду.
В комнате с видом на огни,
С верою в любовь.
Я пишу тебе письмо это,
Потому что я продрог жутко.
Привези к моим ногам лето,
Или я сейчас умру. Шутка!
Я бываю иногда резким
И не прячу кулаки в брюки,
Просто мне поговорить не с кем,
Просто не к кому нырнуть в руки.
Просто помню до сих пор сказку,
Что была на берегах Дона.
Я во сне тебе дарю ласку,
Просыпаюсь — и уже дома.
Хороши у нас с тобой судьбы
Да не вписаны в один график,
А вокруг теперь одни судьи,
Пусть читают приговор на фиг!
Ты сама впустила их в домик,
Ты сама им раздала вилки.
Я приветлив с ними Вот комик!
А внутри меня дрожат жилки.
По утрам в груди хрустит барий
Или это, чёрт возьми, иней
Но кругом полным-полно тварей,
Им теплее, если я синий.
Вот они тебе и шлют сводки
С честным словом на листе каждом,
Будто я всю жизнь тону в водке
Или граблю по ночам граждан.
Мне осталось сосчитать сдачу
И поверить в то, что я вечен.
Я сегодня в первый раз плачу
Охренеть! Я думал, мне нечем.
Смотреть, как ты спишь, как дрожат чуть заметно ресницы,
И теплым комочком свернуться, прижавшись к груди.
И сны выбирать, чтоб тебе лишь хорошие снились,
И даже бояться дыханьем тебя разбудить.
И солнечным светом ласкать твои сильные плечи,
И утром на завтрак любовь вместо сахара в чай,
И ужин готовить, вино и зажженные свечи,
Касаться тебя часто-часто, почти невзначай.
И верить в тебя и тебе, и не грамма сомненья,
И нежность свою на постель расстилать перед сном,
И быть тебе счастьем, любовью, судьбой и спасеньем,
Служить тебе посохом, хлебом, спиной и плащом.
Кормить тебя с рук и твоим упиваться желаньем,
И таять в объятьях, как утром расходится мгла.
Припасть поцелуем, твоим захлебнувшись дыханьем,
И слиться с тобой воедино, частичка моя.
Надели меня, Господи, силой
Как давно я с тобой не общалась,
Не шепталась ночною порой.
И молитвенно не признавалась
В том, что вновь набралось за душой.
Увлеклась, как девчонка, стихами
О романтике прожитых лет.
Обросла незаметно грехами,
И в груди покаяния нет.
В прелесть впала, духовно ослепла,
Фарисействую, мало молюсь.
Возродиться, как Феникс из пепла,
Не успеть, Боже мой, я боюсь.
А сегодня ты вдруг постучался
В моё сердце, в мой мир суеты.
Потому что меня ты заждался,
За меня растревожился ты.
Стих во славу твою — не забава,
Я тружусь, как и прежде, поверь!
Твоё Царство и сила, и слава
Как маяк, предо мной и теперь.
Взоры грешных к тебе обращаю
Тихим Светом твоим, красотой.
Ты во мне, но Тебя не вмещаю
По частицам делюсь я тобой
Ты прости меня, Боже, помилуй,
Я грешна, нерадива, слаба.
Надели меня, Господи, силой,
Да твоя не погибнет раба!
Ты робко его приподымешь:
Живи, начинай, ворошись.
Ты дашь ему лучшее имя
На всю его долгую жизнь.
И, может быть, вот погоди-ка,
Услышишь когда-нибудь, мать,
Как с гордостью будет великой
То имя народ называть.
Но ты не взгрустнешь ли порою,
Увидев, что первенец твой
Любим не одною тобою
И нужен тебе не одной?
И жить ему где-то в столице,
Свой подвиг высокий творить.
Нет, будешь ты знать и гордиться
И будешь тогда говорить:
— А я его, мальчика, мыла,
А я иной раз не спала,
А я его грудью кормила,
И я ему имя дала.
Если не верить, то, может, не сбудутся,
Чьи-то чужие мечты хороня,
Мёртвая осень, кривая распутица,
Манная каша продлённого дня —
Мимо прошаркают улицей замшевой,
В дом не зайдут: не почуют вины.
Только начнут у прохожих выспрашивать.
Только прохожим они не видны.
Жёсткому венику ссорой насорено,
Жёлтыми листьями устлана даль.
Снись понапрасну ненастными зорями,
Первым теплом из груди пропадай —
Вряд ли неверие это замолится
Болью ненужной, увядшей травой.
Только на сердце — калёным — глаголица.
Только из горла — простуженный вой.
Если не верить, то можно не чувствовать —
Просто зашторить сухие глаза.
(Эта ли доля желалась без устали?
Эту ли сказку забыли сказать?)
И равнодушно — пустую безделицу —
Выронить душу в негаданный снег.
Только зачем-то по-прежнему верится.
Только не в лучшее. И не для всех.
Одна из самых страшных вещей на свете, кроме искалеченных животных и ненужных детей, – это увидеть мельком, проходя мимо зеркала, собственное лицо во время приступа любви. Растянутое, сырое, вздрагивающее, не годное ни улыбаться, ни жить. Нужно запретить законом такое лицо, обращенное к другому человеку. Потому что редко кому хватит мужества вынести это зрелище, спрятать голову на груди (свою на твоей или твою на своей, в зависимости от соотношения роста) и сказать: «Ничего, ничего, потерпи, это пройдёт».
Я как-то сказала, что мало разбираюсь в любви — это неправда. Я знаю о любви очень много! Я видела её, наблюдала за ней целые столетия. Без неё смотреть на ваш мир было бы невыносимо. Все эти ужасные войны, боль, ложь, ненависть
Безумно хотелось отвернуться и не смотреть больше, но смотреть как люди любят друг друга — это здорово. Даже если удастся заглянуть в самые дальние уголки Вселенной, не найдешь там ничего более прекрасного, так что
Я знаю, что любовь возникает негаданно, но еще я знаю, что она может быть непредсказуемой, неожиданной, неконтролируемой и нестерпимой, и её можно очень легко спутать с ненавистью, и я хочу сказать, Тристан, что кажется, я тебя люблю
Мое сердце, мне кажется, оно вот-вот вырвется у меня из груди. Такое чувство, что оно не принадлежит мне, теперь оно принадлежит тебе. И если бы ты любил, в замен мне ничего не нужно: никаких подарков, никаких вещей, ни демонстрации верности, достаточно знать, что ты тоже меня любишь
Твое сердце в обмен на мое
Свечи, музыка, вино в бокалах, полумрак и шелест одежд. Стихи, письма, танец, застывший во времени, и звездопад за окном. Осень, листья, тихие аллеи, рука в руке, улыбка под ранним дождем. Повторяющая себя романтика, замкнутая в кольцо. Медленная сказка, не находящая выхода. Я предлагаю тебе партию. Партию на любовь. Ставка, достойная игры всерьез, и игра, равноценная ставке. Когда ты устанешь от тихой молчаливой нежности, от сладкой ваты слов и ритмичного уютного тепла, вспомни мое предложение. Твердой рукой натяни тетиву страстей, пусти переменный ток по тонким нервам, оденься в хищный азарт охотника, в трепетную покорность жертвы. Взвесь каждый ход, почувствуй тяжесть и неповторимость каждого шага, пусть сердце узнает трепет, больно сжимаясь в груди, а душа расправит крылья, смеясь в унисон с небом. И не так важно, чем это закончится: незабываемым, откровенным, полубезумным сексом на бархатной поверхности бильярдного стола или жестким поединком двух взглядов, разума и воли над неподкупной шахматной доской. Или чем-то совсем иным, неожиданным, прекрасным и полным своей собственной жизнью. Но острым лезвием новой жажды коснется любовь твоего сбившегося дыхания. Так давай сыграем партию на любовь, партию длинною в жизнь.
Я знаю человека, невероятно непонимающего меня. Разбирающего мои стихи на куцые обрубки слов, разрезающего мою душу на ремни условностей. Умеющего восхитительно нагло развернутся и уйти на полуслове, полувзгляде, полувыдохе. Среди восторженно-влюбленных, единственный скептически-насмешливый взгляд принадлежит ему. Он играет, раздвигая руками мою грудь и ища изьяны сердца. Он дивно влюблен в себя. Он легко забывает свои обещания и смеется над тем, что мне дорого. Он часто, не задумываясь, не осознавая, причиняет мне боль, но все же Каждый день именно он тащит меня на улицу, чтобы показать небо. Именно он выхватывает меня из душной волны бытовой суеты, разворачивает лицом к себе и молча обнимает. Именно он ночью осторожно проводит рукой по моим волосам, думая, что я сплю. Именно его дыхание так интимно обжигает мою шею, заставляя вздрагивать всем телом. Именно он, устав, борется со сном, чтобы просто молча посидеть рядом со мной, когда я не могу уснуть. Именно его строгий голос, неуместно иронизирующий бытие, несущий чушь и чепухистику, так легко убивает любую тоску. Именно он, несуразный, смешной, нелепый, неуклюжий мальчишка, отдает мне свою жизнь. Просто так. Ничего не требуя взамен. Я знаю одного человека, которого я люблю.
Человек никогда не нарисует картину, превосходящую банальный узор инея на стекле или круги на воде в простой луже, когда идет дождь. Человек никогда не сочинит музыку, которая станет совершеннее, чем пение птиц за окном или стон ветра в пустыне. Человек никогда не напишет стихов более откровенных и трепетных, чем мягкий свет в глазах влюбленного мальчишки или дрожь пальцев умирающего старика. Но мы все же создаём Может быть потому, что любовь, одетая в наряд ярости или острой грусти, но всегда именно любовь, закипая в сердце, застывая чёрной смолой в глубине глаз неминуемо ищет выхода, выплеска вовне, разрывая грудь, оседая на кончиках кистей, падая в разбросанные ноты. Собирая в нас все самое лучшее, с болью и кровью отрывая истоки вдохновения от обнаженной души, безумно смеющейся или упершейся взглядом расширенных зрачков в видимую только ей бездну. И потому поэты смотрят больными, красными от недосыпа глазами в небо, подбирая ускользающее слово, и потому музыканты продолжают осатанело перебирать струны уже негнущимися от холода пальцами, ничего не видя вокруг, и поэтому художники сходят с ума, падая на колени возле недописанного холста и плача Но именно в такие моменты эти странные, живущие глубоко внутри себя люди, столь ранимые в пространстве твердого мира, зашивающее под кожу свои слабости, вдыхающие вместе с острым воздухом ядовитую пыльцу творчества Именно в такие моменты они видят Бога.
Такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины.
— Да как он хоть выглядит, этот Муравей – разбойник?
Ой ли-Лукой ли принял церемонную позу и начал:
— Народное воображение рисует его могучим и громадным – о трёхстах двенадцати головах и восьми шеях, с тремя когтистыми лапами, покрытыми чешуёй речных рыб. Его грудь спрятана под панцирем пятисот восьмидесяти семи черепах, левое брюхо обтянуто кожей бронтозавтра, а правое
— Довольно-довольно, – остановил лавину ужасов Петропавел. – С народным воображением всё понятно. А на самом-то деле он какой?
— Да ты что, муравьев никогда не видел? – удивился Ой ли-Лукой ли и, как показалось Петропавлу, поскучнел. – Ну, чёрненький, должно быть, невзрачный такой, мелкий Букашка, одним словом. Но суть не в том, каков он на самом деле, – суть в том, каким мы его себе представляем.
— Какой же смысл приписывать кому бы то ни было признаки, которыми он не обладает?
— Все-таки ты зануда. И ханжа. Можно подумать, сам ты никогда не приписывал никому признаков, которыми тот не обладает! В этом же вся прелесть – видеть нечто не таким, каково оно на самом деле!
В своих повседневных беседах священник Таннэн говорил:
«Монах не сможет сохранить верность буддийскому Пути, если не проявляет сострадания в своих поступках и не стремится постоянно укреплять в себе мужество. А если воин не проявляет мужества в своих поступках и не имеет в сердце такого великого сострадания» что оно переполняет его грудь, он не может стать слугой. Таким образом, монах должен стремиться достичь мужества воина, а воин — обрести сострадание монаха.
Я много странствовал и встречал мудрых людей, но не находил средства постижения знаний. Поэтому, когда я слышал, что где-нибудь живет храбрый человек, я отправлялся в путь, чтобы повидать его, невзирая на трудности пути, Я ясно понял, что рассказы о Пути самурая помогают постичь буддизм. Защищенный доспехами воин может ворваться во вражеский лагерь, используя силу своего оружия. Может ли монах с четками в руках ринуться на копья и мечи, вооруженный лишь смирением и состраданием? Если он не обладает великим мужеством, он вообще не сделает ни шага. Это подтверждается, что священник может испытывать дрожь, даже раздавая благовония на большой службе в честь Будды, и это объясняется тем, что у него нет мужества.
Для таких вещей, как оживление мертвеца или спасение из ада всех живых существ, нужно мужество. Тем не менее в наши дни монахи тешат себя ложными представлениями и стремятся к благочестивой кротости; среди них нет никого, кто прошел бы Путь до конца. Вдобавок ко всему, среди воинов встречаются трусы, которые содействуют буддизму. Это прискорбно. Молодому самураю негоже интересоваться буддизмом. Это огромная ошибка. Причина этого в том, что он будет смотреть на все с двух точек зрения. Из человека, который не может выбрать одно направление и сосредоточить на нем все свои усилия, ничего не выйдет. Замечательно, когда пожилые люди, уходя на покой, заполняют свой досуг изучением буддизма, но, если воин двадцать четыре часа в сутки несет на одном плече преданность своему господину и почтительность к родителям, а на другом — мужество и сострадание, он будет самураем.
В утренних и вечерних молитвах, а также занимаясь повседневными делами, воин должен повторять имя своего господина. Ведь оно не слишком отличается от имен Будды и священных слов. Также следует следить за тем, чтобы не вызвать неудовольствие тех богов, которые покровительствуют твоей семье. От этого зависит твоя судьба. Сострадание — это мать, вскармливающая судьбу человека. И в прошлые времена, и в нынешние можно встретить примеры бесславной участи безжалостных воинов, которые обладали одним лишь мужеством, но не имели сострадания».
Если верить преданию, все, что попадает в воды этой реки — листья, насекомые, птичьи перья, — со временем превращается в камни, устилающие ее русло.
Ах, если бы я могла вырвать сердце у себя из груди, вырвать и бросить его на стремнину, чтобы не было больше ни муки, ни тоски, ни воспоминаний.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Грудь» — 1 064 шт.
