Цитаты в теме «книга», стр. 21
Нехорошие все-таки люди придумали календарь и завели часы. И все это мелькает, и тикает, и блямкает, и трещит, и звенит. И ходит нормальный, хороший, веселый человек и не подозревает, что ему шестьдесят, и не говорите вы ему
Это астрономы поделили жизнь на годы, а она идет от книги к книге, от произведения к произведению, от работы к работе, и если уж оглянуться, то увидеть сзади не просто кучу лет, а гору дел вполне приличных, о которых не стыдно рассказать друзьям или внукам где-нибудь в саду когда-нибудь летом за каким-нибудь хорошим столом.
— Как можно больше спорта, игр, увеселений — пусть человек всегда будет в толпе, тогда ему не надо думать. Организуйте же, организуйте всё новые и новые виды спорта, сверх организуйте сверх спорт! Больше книг с картинками. Больше фильмов. А пищи для ума всё меньше. В результате неудовлетворённость. Какое-то беспокойство. Дороги запружены людьми, все стремятся куда-то, всё равно куда. Бензиновые беженцы. Города превратились в туристские лагери, люди — в орды кочевников, которые стихийно влекутся то туда, то сюда, как море во время прилива и отлива, — и вот сегодня он ночует в этой комнате, а перед тем ночевали вы, а накануне — я.
Я прожил с первой женой три года. Она была настоящая леди, имела тысячу пятьсот фунтов в год, и мы давали званые обеды в нашем красном кирпичном домике в Кенсингтоне. Она была очаровательной женщиной; все так утверждали – адвокаты и их жены, которых мы угощали обедами, баловавшиеся литературой биржевые маклеры и подававшие надежды юные политики; ох, какая это была очаровательная женщина! Она заставляла меня ходить в церковь во фраке и в цилиндре, водила на концерты классической музыки, особенно же она любила воскресные лекции. Каждое утро она садилась завтракать ровно в восемь тридцать, а если я опаздывал, мне подавали завтрак холодным; она читала те книги, которые полагается читать, восхищалась теми картинами, которыми полагается восхищаться, обожала ту музыку, которую полагается обожать. Боже мой, как надоела мне эта женщина!
«Girl». Тут хорош текст. «Рассказали ли ей в детстве, что боль — путь к наслаждению? Смогла ли она тогда понять это правильно? » Строчка возникла неслучайно, я много думал об этом. И решил высказаться здесь о некоторых принципах христианства, которым уже тогда активно противостоял Я с детства был воспитан в духе христианской морали. Позже меня не раз обвиняли в том, что я высмеиваю церковь, религию — казалось бы, нормальные вещи. Отчасти это справедливо — в книге «In His Own Write» я перебрал лишку. Но «Girl» — совсем другое дело. Речь в ней идет об основной христианской идее: нужно, мол, пострадать, чтобы прийти к счастью. Терпи, не сопротивляйся, пусть делают с тобой, что хотят — зато потом все будет чудесно. Я никогда в это не верил, не верю и сейчас.
С чего всё началось? Я не знаю
Ты просто появилась в моей жизни. Вошла в неё без стука, без звонка – так, как ты обычно делала всё и всегда. Непредсказуемая. Удивительная. Честная. Жестокая. Открытая. Смешная. Злая. Глупая. Ты всегда была для меня закрытой книгой.
Почему закрытой? Я не понимала тебя. Не понимала твоих поступков, твоих слов, твоих выставленных среди зимы на ледяной балкон цветов, твоих глаз, сияющих сквозь темные очки в неосвещенном помещении. Твоих рук, принадлежащих всем. И твоей души, не принадлежавшей никому.
Ты очень долго шла ко мне. А я к тебе. Слишком многим были наполнены эти годы. Но я ни о чем не жалею.
Я жалею только об одном: о том, что так тяжко и долго я пыталась понять тебя. Постичь. Прочитать. Ворваться туда, куда простым смертным не было дороги, туда, где всё было заперто на сотни замков.
На то, чтобы понять тебя, мне понадобилась целая жизнь.
На то, чтобы полюбить – одно мгновение.
Мы не считаем интерес американцев к серийным убийствам отклонением от нормы. Скорее, это современное проявление старых, как мир, свойств человеческой природы. Более того, этот интерес нельзя назвать нездоровым, поскольку истории, сказки, шутки и фильмы о кошмарных вещах помогают людям избавиться от подавленных страхов. В Америке конца XX века серийный убийца стал воплощением чрезвычайно тяжелого, тревожного состояния общественной нравственности — с разгулом преступности и ростом сексуального насилия. И если людей притягивает фигура убийцы-психопата, это вовсе не значит, что они погрязли в насилии и садизме (хотя нельзя отрицать, что эти склонности заложены в глубинах человеческой психики). Скорее всего, эти люди похожи на детей, любящих слушать на ночь страшные сказки, — читают книги и смотрят фильмы о серийных убийцах, чтобы обрести контроль над своими страхами.
Но в одно прекрасное утро ты просыпаешься, и вдруг понимаешь:
«А я свободна, всё кончилось »
И постепенно снова возвращается интерес к жизни, ты обнаруживаешь, что в мире есть много прекрасных вещей: вкусная еда, интересное кино, книги. Возвращаются друзья. И жизнь прекрасна! И в ней много много счастья. И много приятного. Конечно, не такого прекрасного и сильного, как любовь, но всё-таки. И ты живёшь. Но, правда, с этого момента ты живёшь очень, очень осторожно. Чтобы опять, не дай Бог, не сорваться в это переживание и боль. Живёшь осторожно, осторожно Но продолжаешь чего-то ждать надеяться.
О господи! Все женщины мечтают,
Чтоб их любили так, как ты меня.
Об этом в книгах девочки читают,
Старухи плачут, греясь у огня.
И мать семьи, живущая как надо,
В надежном доме, где покой и свет,
Вздохнет, следя, как меркнут туч громады:
И все как надо, а чего-то нет.
Есть нежность, верность есть, но ежечасно
Никто коротких, трудных встреч не ждет.
Никто тебя за счастье, за несчастье,
Как зло, как наваждение не клянет.
Не довелось Вздохнет, а тучи тают,
Горит закат на самой кромке дня
О, господи! Все женщины мечтают,
Чтоб их любили так, как ты меня, —
Неотвратимо, с яростной тоскою,
С желаньем мстить, как первому врагу.
Должно быть, я любви такой не стою,
Коль броситься ей в ноги не могу.
Здравствуй! Дела нормально. Погода уныла.
Все так же мечтаю попасть на Тибет и Алтай.
А книгу, которую я у тебя забыла,
Пожалуйста, выброси, и никогда не читай.
Я отправила тебе письма. Обычной почтой.
Представляешь, там клеят марки и ставят штамп!
Тебя не хватает не то, что сердцу, а даже почкам.
Но ты не читай эти письма. Представь, что спам.
Я похудела за это время на сорок вёсен.
Сердце съёжилось и выглядит, как шарпей.
Каждый год без тебя по-своему високосен,
Только десертные наши вина ты больше не пей.
Вот видишь, а мы боялись расстаться на день
А оказалось, что сердце весьма упруго,
Но ходим даже за хлебом — при полном параде,
Надеясь как-нибудь обязательно встретить друг друга.
Существует заболевание "амузия" — это утрата способности воспринимать музыку. Даже страшно представить себе такую жизнь, я ведь из тех, кто не выносит тишины. Многие люди за день устают от звуков и, придя домой, лежат и отдыхают, закрыв в глаза, а мне сразу хочется включить плеер или радио, хоть что-то.
Это ещё называют эффектом присутствия. человеку подсознательно хочется создать видимость того, что рядом с ним есть кто-то ещё, что вокруг постоянно что-то происходит. наверное, это крайняя степень одиночества, когда ты не можешь находиться в тишине даже во время чтения книги, когда ты постоянно в наушниках, когда тебе уже надоело отвечать на все эти фразы типа: "когда-нибудь ты оглохнешь!" и "у тебя голова от этой музыки не болит?" Да головная боль — ничто по сравнению с этим диким ощущением пустоты. Именно поэтому для многих из нас поломанные или забытые наушники сродни катастрофе. Мы просто прячемся в этих песнях. Ведь в них есть жизнь.
Мы так душой бедны,
Что думать о пороках перестали,
Мы в этом мире так слепы,
Что в одночасье в грязь себя втоптали...
Продажна ценность счастья и добра,
Как бы нам книги о морали не кричали,
И нет той искренней любви,
В порывах страсти от которой
Люди в древности страдали...
Изнеможден тоской теперь Мачнун,
Забыта нежная краса Лейли,
Что люди на Востоке воспевали...
Мы так ничтожны и малы,
Как бы искусно роль свою не исполняли.
Среди шелков и шелеста купюр
Мы золото луны и солнца потеряли...
И так душой холодною пусты,
Хоть Бога в трудные мгновенья проискали...
Скитальцами сюда мы шли...
Отшельниками мир сей грешный покидали...
У нас у всех по две жизни:
Подлинная, о которой грезим в детстве
И продолжаем, словно в тумане,
Грезить взрослыми;
И фальшивая, где мы сосуществуем
Со всеми остальными,
Практичная и утилитарная,
Она в конце концов доводит нас до гроба.
В первой нет ни гроба, ни смерти,
Есть только детские картинки:
Большие разноцветные книги —
Их разглядывают, а не читают;
Большие многокрасочные страницы —
Их вспоминаешь позднее.
В этой жизни мы — это мы, в этой жизни мы живем;
А в другой мы умираем, и в том её смысл.
Ножевая и назаретовая
В библиотеке Бога так много книг...
Он читает каждую - каждого.
Струны для новорожденных арфы и скрипки...
Он слушает каждого...
Он знает, что с той стороны картины больно каждому.
Он знает о всемогуществе смертных,
Готовясь испытывать на прочность их сердца...
Он плачет, отпуская нас в познание тяжести...
Так падаем мы в рассвет, ударившись теменем о столп яркого света.
Бог стирает нашу память, сравнивая счёт.
И сжигая нежные связки первым криком,
Мы становимся сопричастными дрожи...
Трепету кожи, цвету повторений,
Прагматике исчезающего, сердцу вечного...
В этом бездомном родстве
Призванные смотреть обноски снов,
Пришедшие из созвездия любви...
Что ты примешь тут и что отдашь?
До момента...
До самого Высшего,
В котором произносится "прости" -
Самая жаркая молитва любви на ледяной латыни...
Ножевая и назаретовая.
Учения о праве и несправедливости постоянно оспариваются как пером, так и мечом, между тем как учения о линиях и фигурах не подлежат спору, ибо истина об этих последних не задевает интересов людей, не сталкиваясь ни с их честолюбием, ни с их выгодой или вожделениями. Я не сомневаюсь, что если бы истина, что три угла треугольника равны двум углам квадрата, противоречила чьему-либо праву на власть или интересам тех, кто уже обладает властью, то, поскольку это было бы во власти тех, чьи интересы задеты этой истиной, учение геометрии было бы если не оспариваемо, то вытеснено сожжением всех книг по геометрии.
Из любопытства люди совершают странные и опасные, вещи. Пандора открыла доверенный ей ларец, жена Синей Бороды вошла в запретную комнату, учёные расщепили атом. Куда ни посмотришь – сплошные беды из-за этого любопытства. И если в древности опасность грозила лишь самим любопытным, то последнюю сотню лет – всему человечеству. Один любопытный учёный становится опаснее целой армии. Мне даже казалось, что природа опомнилась и дала задний ход люди стали все меньше и меньше любопытничать. Их перестала интересовать наука. Люди полюбили все обыденное и привычное. Телесериалы, где всё известно наперёд. Книги, где все понятно заранее. Пищу, которая не интересна ни вкусом, ни цветом, ни запахом. Новости, где не говорят ничего неожиданного. Будто опущен стоп-кран – хватит любопытничать, хватит искать, хватит думать! Остановись – или погибни! Мы живём с предсказуемыми женщинами, наши друзья рассказывают нам бородатые анекдоты, наш Бог скован догмами. И нам это нравится. Но, недавно я видел девушку, которую погубило любопытство и подумал а все ли разучились удивляться? Может быть, это я опустил стоп-кран? Для самого себя? Может быть, это я остановился? И убеждаю себя, что остановился весь мир? Какой смысл тянуться к звёздам, если там нет ничего нового? Я подумал об этом, и мне не понравился ответ. И я решил – да здравствует любопытство! Многие знания – великолепно! Многие печали – соразмерная плата! А знаешь, что тут самое важное? Любопытства нет вообще! Нет такого качества и свойства у разумных. Мы называем любопытством интуицию, попытку сделать выводы из недостаточных данных. Нам все хочется формализовать, объяснить логически, и если объяснений нет – мы говорим «любопытно», будто выдаём себе индульгенцию на поступки странные, ненужные, опасные. «Любопытство» – лишь удобное объяснение. Ничего более!
Родословная книга господина Сомы, называемая Тикэн марокаси, считалась самой древней в Японии. Однажды в его дворце случился пожар, и вскоре весь он был объят пламенем. Господин Сома сказал, глядя на горящий дом: «Я не испытываю сожаления по поводу дома и всей его обстановки, пусть даже они сгорят дотла, потому что это вещи, которые позднее можно заменить. Я сожалею лишь о том, что я не смог вынести из огня родословную книгу, которая является самым драгоценным сокровищем моей семьи».
Среди тех, кто находился у него на службе, был один самурай, который сказал: «Я пойду и спасу ее». Господин Сома и все остальные рассмеялись и сказали: «Дом уже объят огнем. Как же ты собираешься ее вынести?»
Этот человек никогда не отличался особым красноречием, не приносил он и особенной пользы, но поскольку был человеком, который все делал от начала до конца, то его назначили одним из личных слуг господина. В этот момент он сказал: «Я никогда не был полезен своему господину, потому что не успевал за всем уследить, но я жил с убеждением, что однажды моя жизнь ему пригодится. Похоже, что такое время пришло». И он прыгнул в огонь.
После того как пожар потушили, господин сказал: «Поищите его останки. Какая жалость!»
Они все обыскали и нашли его обгорелый труп в саду, примыкающем к жилым помещениям. Когда его перевернули, из живота полилась кровь. Этот человек вспорол себе живот и положил книгу внутрь, и она совершенно не пострадала. С этого момента она стала называться Кровавой родословной.
Произношу тебя побуквенно
Смотри же, как легко проходит звук,
Скользит по стеблям пальцев лепестками...
Сад алых строк - ожог у губ...
Лира ветров склоняется над (с)нами...
Сияй же в отраженьи глаз моих...
Я в них сгорал...сгорал в твоём «люблю»...
Как я сгорал, но жил ли кто светлее?...
Свидетельствую сердцем - не жалею!
О, боже правый, я бы повторил.
Чтоб развернуть октавы и стихи,
Ладоней зрячих повелительным глаголом,
Так любят женщину, так любят жизнь и слово,
До острия, до откровенья наготы.
Мы пламя двух, столкнувшихся во тьме...
Поспоривших о том, что знают пламя.
Я был тобой, я целовал стихами
Всё то, что запивали мы огнем.
Когда ты пьешь безудержно стихи,
Дрожит на шелке тесноты арена.
На сотни клеточек одна святая дрожь -
Риторика, лишающая тела.
Как нежно и опасно... ночь...
Вечное ценит только то, что бренно.
И лунный звук по телу льет вино,
Цветеньем наполняя вены.
И трещины и опечатки линий жизни,
Где мы спиной к спине, лицом у лицу,
Где двое нас, искавших суть одну,
Где пальцы пальцами... мы складываем в выси
Одну лишь ноту, на двоих одну.
Вторжение в глаза сверхзвуковой иглой...
Сквозь сумеречный алфавит движений
Протуберанцы аромата роз пронзают стих...
Как обнажЁнно голово-круженье.
Так тонко, так отчаянно легко...
Запретной книги алые страницы...
Как нежен звук, желающий забыться,
Произношу тебя побуквенно -
Люблю...
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Книга» — 1 826 шт.
