Цитаты в теме «кофе», стр. 28
Бывают дни, когда мы вдруг начинаем совершать странные, почти бессознательные поступки. Что-то ведёт нас куда-то или, напротив, откуда-то уводит. Мы пьём кофе, сидим на работе, передаем деньги в маршрутке, спим, смотрим телевизор – и всё это время неведомая сила перебрасывает нас из одного неизвестного нам пункта в другой пункт, известный, но не нам. И что это за сила – добро или зло, не знает никто, ибо она в равной степени может оказаться как тем, так и другим. Возможно, сила эта зовётся иначе – судьба.
Ему так положено — быть для Неё никем:
Первой капелью, мартовским сквозняком.
Мальчик, с душой, похожей на манекен.
Словно удача, что держишь в одной руке
И отпускаешь, на счастье одним гудком.
Ему так положено — кофе и коньячок.
Мысли тягучие. Сладкая карамель.
Девочки пишут.[Вот только бы Он прочёл]
Мальчик-повеса с рассказами ни о чём.
Знать бы, так кто же посадит Его на мель?.
Голос ванили. Красивое ремесло —
Острое слово. И нужен ли нож для писем?
Если Он режет обычно лишь парой слов.
Впрочем, когда Он наденет своё крыло,
Поздно гадать — кто насколько бывал зависим.
В этой улыбке ни грамма Её молитв.
Взгляд, начинающий мысли читать с конца.
Не говори Ему — где у Тебя болит.
Что без Него спокойнее и бездонней
Просто, когда Ты сдуваешь Его с ладоней,
Он остаётся, как дьявольская пыльца.
Я не вижу тебя, но знаю, что ты здесь. Чувствую. С самого приезда я ощущаю, что ты болтаешься где-то поблизости. Хотел бы я увидеть твоё лицо, заглянуть тебе в глаза, сказать тебе, что здесь хорошо. Хорошо просто к чему-то прикоснуться. Вот – прохладно, приятно
Покурить, выпить кофе. А сделать это одновременно – просто фантастика.
Или рисовать: знаешь, берешь карандаш и проводишь жирную линию, а потом – линию потоньше, вместе получается красиво.
Или когда замёрзли руки, потираешь их, смотри, это здорово, так приятно! Столько замечательных вещей! Но ты не здесь – это я здесь.
Хотел бы я, чтобы ты был здесь.
Хотел бы, чтобы поговорил со мной. Потому что я – друг. Companero!
Я мог бы чаще бросать тело в кресло, и медитативно перемешивая маленькой ложечкой горячий кофе, снова складывать вечную мозаику на мониторе своего ноутбука, одевая уже привычные метаморфозы душ в новые аллегории, но Жизнь бьется в ритме ночного города, жизнь ревет моторами машин и самолетов, жизнь облизывает теплыми волнами морей стройные берега, жизнь разбегается по рукам, оседает на страницах хороших книг. Я бывал бы тут чаще, если бы мог. Я, конечно, мог бы, если бы захотел. Но я все еще хочу иного. Я хочу узнать женщину, на горле которой сжимает упругие кольца медная змея, я хочу увидеть новорожденного ангела в лице подростка, который, идя по шумной улицы, вдруг нащупал в себе небо, я хочу заглянуть в глаза старика, занавешенные мутной дымкой воспоминаний. Но сохраняя шаткое равновесие на гребне бытия, бьющего через край, мне все сложнее оседать в мягкий покой уютного света экрана, теплого пледа в ногах, медленно остывающего кофе и долгих разговоров ни о чем. Я все реже отвечаю на письма, но все чаще нахожу себя танцующим на гране весны, гуляющим по неуловимо ускользающей зиме с потертым наушником в ухе и полуулыбкой на лице, собирающим щедрый урожай новых тем, новых идей, новых чувств. Больше не рассказывая о том, как красив и огромен мир за окном, а разбивая это окно и впуская его сюда, в твой тихий мерный уют, осевший паутиной на клавишах компьютера.
— Вопрос не в том, прав кто-то или неправ, — говорил он.
На самом деле мы не бываем неправы. В своем понимании. В своей реальности.
Мы никогда не бываем неправы.
Мы все делаем правильно.
И все правильно говорим.
В своем понимании ты всегда прав. Все, что ты делаешь — все, что ты говоришь, как ты себя преподносишь, — в момент совершения любого действия, это действие автоматически становится правильным.
Мистер Уиттиер подносит чашку к губам. Его руки трясутся. Он говорит:
— Даже если ты вдруг решил, что сегодня ты будешь пить кофе неправильно из грязного ботинка все равно это будет правильно, потому что ты сам это выбрал. И сам так решил.
Потому что ты просто не можешь сделать что-то неправильно. Ты всегда прав.
Даже когда ты говоришь: «Ну, я и дурак. Признаю, был неправ » Ты все равно прав. Прав в том, что когда-то ты был не прав. Даже когда ты ведешь себя как последний кретин, ты все равно прав.
— Даже самая глупая мысль, — говорил мистер Уиттиер, — все равно она правильная, потому что — твоя.
Каждый из нас обречен на то, чтобы всегда быть правым. Обо всем и во всем.
Однажды я вела занятие, на котором рассказывала студентам, как работать со смыслом. Это что-то вроде такого вводного урока, который я провожу, чтобы подвести их к мыслям о Деррида. Мы проходим Соссюра и прочие необходимые вещи, а потом я показываю им «Фонтан» Дюшана — писсуар, который был большинством голосов признан самым важным произведением искусства двадцатого века, — и спрашиваю их, искусство это или нет. В последней группе большинство студентов настаивали на том, что писсуар не может быть искусством — двое или трое даже всерьез рассердились и принялись рассуждать о Пикассо и о том, что их дети и те рисуют лучше, чем он, и еще — о недавней инсталляции, завоевавшей приз Тернера, — пустой комнате, в которой то гас, то загорался свет А я-то думала, что это будет совсем несложное занятие. Ведь мне всего-навсего хотелось показать им, что вещь под названием «писсуар», под которой все мы понимаем то, во что писают мужчины, отличается от вещи под названием «картина» лишь тем, что в языке она обозначена другим именем. И ответ на вопрос, относится ли что-нибудь из них к категории «искусство», зависит от того, каким образом мы определяем искусство. Но студенты все никак не могли понять, о чем это я, и, помню, я была страшно разочарована. Я подумала: «Да пошли вы. Сидела бы я лучше сейчас дома и пила кофе». Я объяснила им, что все на свете состоит из одних и тех же кварков и электронов. Атомы — разные. Понятное дело, есть атомы гелия, а есть — водорода и все остальные, но они отличаются друг от друга лишь количеством кварков и электронов, из которых состоят, и в случае с кварками — еще тем, верхние они или нижние. Я объяснила, что, таким образом, писсуар вполне можно сравнить с той же «Моной Лизой». То, что они привыкли считать реальностью, является реальностью лишь с привычной им точки зрения. А под мощным микроскопом писсуар и «Мона Лиза» будут выглядеть совершенно одинаково.
Полнейшая неразбериха творится не только со временем и пространством. Вещество — это энергия, но и не только: оно давно превратилось в серое месиво, просто нам не видно.
С моей точки зрения, писать прозу — это тяжелый физический труд. Да, сочинительство — ментальный процесс, но чтобы написать роман или книгу, необходимо поработать физически. Это, конечно, не означает, что нужно носить тяжести, быстро бегать и высоко прыгать. Тем не менее большинство людей
видят только то, что на поверхности, и считают писателей особыми существами, отдающими тебе практически все свое время тихой интеллектуальной кабинетной работе. Если ты в состоянии поднять чашку кофе, полагают очень и очень многие, значит, тебе хватит сил написать повесть. Но попытайтесь хоть раз что - нибудь написать, и вы поймете, что труд писателя не такая уж синекура, как может
показаться со стороны. Весь этот процесс создания чего-то из ничего — сидение за столом; собирание воли в пучок наподобие лазерного; сочинение сюжета; подбор слов, одного за другим; забота о том, чтобы нить повествования не порвалась и не запуталась, — требует в десятки раз больше энергии,
чем думают непосвященные. Писатель находится в постоянном движении не во внешнем, а в своем
внутреннем мире. И его тяжелый и изнурительный внутренний труд скрыт от постороннего глаза. Принято считать, что в процессе мышления участвует только голова. Это не так: писатель, натянув на себя рабочий комбинезон «повествования», мыслит всем телом, что приводит к напряжению, а то и к истощению всех сил — и физических, и ментальных. Многие талантливые писатели раз за разом совершают этот подвиг, даже не отдавая себе отчета в том, что, собственно говоря, происходит. В молодости, имея определенный талант, можно легко писать крупные вещи и играючи справляться с
возникающими по ходу дела трудностями. Ведь когда ты молод, твое тело буквально напоено жизненной силой. Ты можешь сосредоточиться на чем угодно и в любой момент, да и с выносливостью
никаких проблем.
Я прикрылась цинизмом, мое сердце оскоплено, я бегу от чудовищной Зависимости, от насмешки всеобщего Обмана. Эрос прячет в своем колчане косу.
Любовь — это все, что мы придумали, чтобы избежать чувства подавленности после совокупления, чтобы оправдать блуд, чтобы добиться оргазма. А любовь это квинтэссенция Красоты, Добра, Истины, она делает вас красивее, она облагораживает ваше жалкое существование.
Так вот, я отказываюсь от любви.
Я исповедую светский гедонизм, ратую за него, он делает меня свободной. Он освобождает меня от преувеличенного восторга от первого поцелуя, от того, чтобы звонить первой, чтобы двенадцать раз прослушивать коротенькое сообщение на автоответчике, чтобы сидеть в кино и пить кофе и вино, вспоминая детство, общих друзей, потом ужинать, беседовать о любимых писателях, о том что жизнь все-таки жестокая штука, потом первая ночь, за ней много других, и вдруг понять, что больше нечего сказать друг другу, делать вид, что целуешься, чтобы вдохнуть порошок, даже не испытывать желания заняться любовью, разойтись и все же оставаться вместе, переругиваться, утешаться, зная, что все уже умерло, изменять с другими и потом — ничего, пустота
Мне на самом-то деле...
Мне на самом-то деле плевать,
Что ты давно не звонишь.
Я тебя поселила
В какой-то вымышленный Париж,
В какой-то шикарный номер
С видом на Сен-Мишель —
С кабельным, с барной стойкой,
С кофе в постель.
Всё, что я помню — дождь
Как в шею дышала, дрожа,
Как говорил «до скорого»,
А я уже знала «сбежал».
Стояла, как дура, в юбке —
По бёдрам текла вода
И всё говорил «до скорого»,
А я слышала «навсегда».
Но мне-то теперь без разницы
В том месте моей души,
Где ты выходишь из спальни,
Из выбеленной тиши,
Где время стоит, как вкопанное,
Где воздух дрожит, звеня,
Никто тебя не отнимет уже,
Никто не возьмёт у меня.
И однажды звонят откуда-то
(Оттуда всегда в ночи),
И спрашивают «знали такого-то?» —
(Молчи, сердце, молчи!)
И говоришь, мол, глупости,
Этого не может быть
Он даже не в этом городе
Он должен вот-вот позвонить
И оплываешь на пол,
И думаешь: «Господи, Боже мой!»
И нет никакой Сен-Мишели и Франции никакой.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Кофе» — 591 шт.
