Цитаты в теме «кровь», стр. 74
Подшит крахмальный подворотничок,
И наглухо застёгнут китель серый,
И вот легли на спусковой крючок,
Бескровные фаланги офицера.
Пора! Кто знает время сей поры!
Но вот она воистину близка.
О! Как недолог жест от кобуры
До выбритого начисто виска.
Движение закончилось и сдуло
С назначенной мишени волосок.
С улыбкой смерть уставилась из дула,
На аккуратно выбритый висок.
Виднелась сбоку поднятая бровь,
А рядом что-то билось и дрожало:
В виске ещё не пущенная кровь
Пульсировала, то есть — возражала.
И перед тем, как ринуться, посметь —
От уха в мозг наискосок, к затылку,
Вдруг загляделась пристальная смерть,
На жалкую взбесившуюся жилку.
Промедлила она — и прогадала.
Теперь — обратно, в кобуру ложись,
Так смерть впервые близко увидала,
С рожденья ненавидимую жизнь.
ГЕРМАНИИ
Ты миру отдана на травлю,
И счёта нет твоим врагам,
Ну, как же я тебя оставлю?
Ну, как же я тебя предам?
И где возьму благоразумие:
«За око — око, кровь — за кровь», —
Германия — моё безумие!
Германия — моя любовь!
Ну, как же я тебя отвергну,
Мой столь гонимый Vаtеrlаnd,
Где всё ещё по Кенигсбергу
Проходит узколицый Кант,
Где Фауста нового лелея
В другом забытом городке —
Geheimrath Goethe по аллее
Проходит с тросточкой в руке.
Ну, как же я тебя покину,
Моя германская звезда,
Когда любить наполовину
Я не научена, — когда, —
— От песенок твоих в восторге —
Не слышу лейтенантских шпор,
Когда мне свят святой Георгий
Во Фрейбурге, на Schwabenthor.
Когда меня не душит злоба
На Кайзера взлетевший ус,
Когда в влюблённости до гроба
Тебе, Германия, клянусь.
Нет ни волшебней, ни премудрей
Тебя, благоуханный край,
Где чешет золотые кудри
Над вечным Рейном — Лорелей.
Все мое веселье это только маска,
Все мое веселье - лживый макияж.
Ты целуешь в губы - мартовская сказка,
Но, целуя в губы, ничего не дашь.
А мои ресницы, как паучьи лапы
(Сколько паутины нужно им сплести?),
В маленькой прихожей надеваю шляпу:
Ты меня боишься, лучше мне уйти.
Ты меня боишься, как боятся дети
Надкусить зубами неизвестный плод.
И смотрю спокойно, думая о лете:
Как оно начнется, как оно пройдет.
По твоим ступеням, вытертым и скользким,
Не люблю спускаться пару этажей.
Я надела туфли, стала выше ростом,
Так хочу остаться, но нельзя уже.
Я молчу и медлю, кровь застыла в вене...
Помолчав немного, лучше разойтись -
Вся немая прелесть этой глупой сцены
В том, как ты сжимаешь на прощанье кисть!
Несмотря на то, что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, — что он не мог отвечать ему.
Да и все казалось так бесполезно и ничтожно в сравнении с тем строгим и величественным строем мысли, который вызывали в нем ослабление сил от истекшей крови, страдание и близкое ожидание смерти. Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих.
И когда с головой накрывает боль, и от этой боли мутится свет,
И когда я думаю, что король непременно голый (хотя он нет)
И когда цветы все залиты тьмой или кровью, и все одно,
Мир становится темный и неживой (и земля, и небо — в нем все темно)
То какой-то свет изнутри горит и отчасти радость внутри жива,
Потому что голос дает мне ритм, силу или слова,
И когда мне город забьет в набат, заставляя проснуться, начать дышать,
Тихо, тихо расплачется от утрат перепуганная душа
И хотя с головой накрывает боль, только это и дарит свет:
Этот голос, в котором наждак, люголь, мед и вереск и да, ответ
На мои вопросы, сомненья, сны этот голос четко звучит во тьме —
Я иду на голос. иду на свет. даже если он снится мне.
Жалость - горизонталь.
Плоской, большой, распластанной -
Шкурой щита, зонта,
Крыльями, крышей, ластами.
Жалость - укрыть, держать.
В море и в небе - вытянись!
Плащ, кладенец, кинжал
Рыцаря или витязя.
Гордость же - вертикаль:
Вверх, до престола Господа.
Порваны облака,
Кровью сочатся плоскости.
Это копье, не меч -
Сверху знамена, головы.
Это - оставь, не сметь.
Не чернозему - золото.
Родинки на плечах.
Губы: "Моя хорошая..."
Что ж ты смеешься так,
Чуточку скоморошливо?
Трещинки на губе...
Я не сказала главного:
Горизонталь - тебе,
А вертикаль - оставлена.
Мы теряем друзей,
И находим врагов,
Кто был предан вчера,
Предать сегодня готов.
Кто то клялся в любви,
Говорил, что на век,
Оказалось все ложь,
О, как слаб человек!
Мы теряем мечту,
И проходит любовь.
Она с болью в груди,
Только с холодом кровь.
Вновь теряем надежду,
И не можем найти.
Мимо нашей судьбы,
Невозможно пройти.
Как себя понимать.
А потом изменить,
Жизнь сначала начать,
И по новому жить?
Но ведь сущность одна,
Всем ее надо знать,
Чтобы совесть свою,
В угол нам не загнать.
Мы теряем всегда,
Что то в жизни губя.
Люди помните все же,
Не теряйте себя!
Не теряйте любовь!
Не теряйте мечту!
Не теряйте души!
Жизни всей полноту!
Заплакали в селах, будто на погосте:
Ой, лихо нам, лихо!
- Пепел да кости!
Девушки малины в лесу не собирают,
Пастухи скотины в поле не гоняют.
Ой, лихо нам, лихо!
Татарва конями хлеба потоптала,
Девиц полонила, сынов порубала.
Ой лихо нам, лихо!
Батыю поганому ночью не спится
- Что ж тебе, Батыю, не спится, не лежится?
«Человечьей крови я хочу напиться»
Ой, лихо нам, лихо!
Поганцу языческому Народа мучителю
Жрут человечину волки да собаки.
Кровь человечью пьют вурдалаки.
Осиновый кол вурдалаку в спину,
Волка лесного мы бьем дубиной!
Ой, лихо-то, лихо, — да ворогам нашим!
Села мы построим, землю запашем!
Будем мы вами мосты мостити,
Хану да ханятам голову рубити.
Будете снопами лежать вы в могиле!
Встань же, отчизна, в славе и силе!
Встань, наша мати, рви свои путы,
Бей и гони ты ворогов лютых.
Абортей снился сон. Она гуляла в парке,
К ней подошла девчонка лет пяти,
Сказала ей: «Какое это счастье,
За ручку рядом с мамочкой идти.
Какое счастье утром на рассвете,
Проснувшись видеть мамины глаза.
Какое счастье в этом мире дети,
Но жаль, что счастье для тебя не я».
И девочка, уверенно и спешно,
Ушла куда-то очень далеко.
Она ж молчала, все вокруг исчезло,
Ей стало больно где-то глубоко.
«Наркоз отходит, девушка проснитесь!»
Слова врача слышны из тишины
«Аборт окончен, за себя молитесь!
Возможно, что-то чувствовали вы?»
В коленях дрожь, вокруг все потемнело,
Ответьте: «Это правда дочь была?»
Лишь на куски разорванное тело.
Испачкана в крови вся простыня.
Прости меня, прости, моя родная,
Я не хотела убивать тебя!
Я никогда себе не представляла,
Какой красивой будет дочь моя.
К ней из могилы тянутся ручонки,
Душа того, убитого дитя.
А у соседок памперсы, пеленки
И нежная улыбка малыша.
Его ярость была столь сильна, что он на минуту потерял дар речи. Кровь шумела у него в ушах. Это выглядело так, будто ему позвонил принц Медичи в двадцатом веке.. Пожалуйста, никаких портретов членов моего семейства так, чтобы были заметны бородавки, иначе ты отправишься назад к своему сброду. Когда ты пишешь дочь моего доброго друга и делового партнера, пожалуйста, опусти родимое пятно, а иначе опять попадешь на свою свалку. Бесспорно, мы друзья. Мы ведь оба цивилизованные люди, правда? Нам приходилось делить и хлеб, и ночлег, и вино. Мы всегда останемся друзьями, а собачий ошейник, который я надену на тебя, мы с общего согласия просто не будем замечать. Я стану благосклонно заботиться о тебе. А взамен мне нужна только твоя душа. Такая мелочь. Мы даже забудем, что ты ее продал, как забудем про собачий ошейник. Помни, мой талантливый друг, по улицам Рима бродит не один Микеланджело с протянутой рукой
Теперь вы примите нас! Нам не нужны бедные и голодные! Нам не нужны уставшие и больные. Мы взыщем с продажных! Мы взыщем со злодеев! До последнего вздоха мы будем преследовать их. Каждый день мы будем проливать их кровь, пока кровь не хлынет с небес!
Не убей, не насилуй, не кради! Это принципы, которые может соблюдать любой человек, любой веры. Это не вежливые советы! Это основа поведения! И те из вас, кто пренебрежет ими — заплатит самую высокую цену.
Зло многолико . Пусть ваши мелкие гнусности не выходят за рамки, и не переходят границ настоящей скверны, которой занимаемся мы. Ибо когда это случится, то однажды вы обернетесь и увидите нас троих! И в этот день вы пожнете плоды, И мы отправим вас к любому богу на ваш выбор
Я никогда ничего не делал для тех, кто не был мне полезен.
Я вру всем и всегда. Для меня это — как образ жизни. Я вру всем своим друзьям, газетам и журналам, которые продают мою ложь людям.
Я часть большого круга лжи, который сам же для себя создал.
Мне нужна эта одежда, эти часы мои часы за две тысячи — это просто фальшивка, и я тоже фальшивка.
Я не ценил то, что у меня было, и снимал кольцо когда звонил любовнице. Она не знала, что я женат, а если б знала, то прогнала бы. Ты не знаешь, как мне стыдно смотреть на тебя.
Я ведь всегда изо всех сил старался создать образ Стью Шеферда — человека, плюющего на всех, но я добился лишь того, что остался один.
Я всегда старался спрятать свою суть под одеждой, тебе не понравится Стью настоящий я вот такой! из плоти, и крови, и слабости.
Я так сильно люблю тебя
Я снимал кольцо, чтобы избавиться от чувства вины.
Я все хотел бы исправить в своей жизни, но боюсь от меня уже ничего не зависит ты заслуживаешь лучшего.
— Ходжи. Ты веришь в существование ада?
— Ада? Нет. Все люди-плохие ли, хорошие, не более чем куски мяса. И только. Когда они умирают, то обращаются в прах и возвращаются в землю.
— О, ты весьма прагматичен. И тем не менее Я в существование ада верю. Суди сам: легендарный хитокири Баттосай, и Шиномори Аоши, предавший своих соратников, дабы этого Баттосая уничтожить. И тот старик, скинувший маску, дабы уничтожить этого самого Аоши Более того, правительство Мейдзи, швырнувшее меня в пламя Одержимые, смывающие кровь новой кровью Ты не думаешь, что все это здорово напоминает ад?
Покажите мне Ооооо! о! ооооо! — слышался его прерываемый рыданиями, испуганный и покорившийся страданию стон. Слушая эти стоны, князь Андрей хотел плакать. Оттого ли, что он без славы умирал, оттого ли, что жалко ему было расставаться с жизнью, от этих ли невозвратимых детских воспоминаний, оттого ли, что он страдал, что другие страдали и так жалостно перед ним стонал этот человек, но ему хотелось плакать детскими, добрыми, почти радостными слезами.
Раненому показали в сапоге с запекшейся кровью отрезанную ногу.
— О! Ооооо! — зарыдал он, как женщина. Доктор, стоявший перед раненым, загораживая его лицо, отошел.
— Боже мой! Что это? Зачем он здесь? — сказал себе князь Андрей.
В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал. «Да, это он; да, этот человек чем-то близко и тяжело связан со мною, — думал князь Андрей, не понимая еще ясно того, что было перед ним. — В чем состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью? » — спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими руками, с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, еще живее и сильнее, чем когда-либо, проснулись в его душе. Он вспомнил теперь эту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.
Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.
«Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам — да, та любовь, которую проповедовал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это! »
Прежде душа принадлежала миру, где правила абсолютная Красота. И теперь душа никак не может поверить в то, что она могла достигнуть конца падения. Она не верит в то, что этот конец вообще существует, может быть. Она не способна представить себе, что есть та финальная точка, за которой нет ничего. Даже упав, разбившись в кровь, она продолжает жить, она продолжает искать выход.
Красота, которую она ощущала в том, ином мире всем своим существом, была столь огромна, столь величественна и всесильна Как можно поверить в то, что где–то, в какой–то точке мироздания поле её силы истончается настолько, что его больше нет вовсе? Разве у божественной Красоты может быть предел?.. Разве можно поверить в то, что у бесконечности есть рубеж?
А что если это рубеж, действительно, существует?.. Само предположение кажется душе кощунственным, но что она может сказать своему разуму? Что она может сказать своему изнывающему от муки телу? Что она может им сказать?.. А те, в свою очередь, не молчат. И разум, и тело в один голос утверждают: «Все кончено! Это конец! » Душа остается один на один со своей верой. Один на один И что–то в ней надламывается.
Когда «все хорошо», душа мешает нашему сытому, глупому, бессмысленному, самодовольному счастью. Ей неспокойно, ей нужен полет. Когда же «всё плохо», когда мы лишаемся всякой надежды, она мешает нам иначе. Она мешает нам умереть Но разве её нельзя обмануть?
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Кровь» — 1 484 шт.
