Цитаты в теме «правда», стр. 181
Звонит телефон. Он не поднимает. Включается автоответчик.
— Привет, Дэвид, это Камилла. Знаешь, когда Достоевский писал «Игрока», он подписал контракт с издателем, что сможет сдать рукопись через 26 дней. Он справился, но только с помощью молодой стенографистки. Эта девушка осталась с ним и помогала, а позже, они поженились. Аха-ха, правда здорово?! Так он нашел себе жену. Я прочитала всю эту историю в предисловии к «Преступлению и наказанию» и вот, что я подумала: это могло случиться и с нами. Так что я подумала прочесть все эти книги вместо тебя и потом рассказать — тогда бы ты смог сосредоточиться на музыке, если ты, конечно, согласишься. А если не устраивает, то давай забудем и ты спрыгнешь. Но, если хочешь — открой эту дверь.
— Открыть эту дверь?!
Он подходит к двери, смотрит в глазок и видит обложку романа Достоевского. Открывает дверь. Она:
— Ну что? Тогда договорились.
— Значит мы поженимся?
— Мне столько надо прочитать Привет, я Камилла.
— Привет, я Дэвид.
Его ярость была столь сильна, что он на минуту потерял дар речи. Кровь шумела у него в ушах. Это выглядело так, будто ему позвонил принц Медичи в двадцатом веке.. Пожалуйста, никаких портретов членов моего семейства так, чтобы были заметны бородавки, иначе ты отправишься назад к своему сброду. Когда ты пишешь дочь моего доброго друга и делового партнера, пожалуйста, опусти родимое пятно, а иначе опять попадешь на свою свалку. Бесспорно, мы друзья. Мы ведь оба цивилизованные люди, правда? Нам приходилось делить и хлеб, и ночлег, и вино. Мы всегда останемся друзьями, а собачий ошейник, который я надену на тебя, мы с общего согласия просто не будем замечать. Я стану благосклонно заботиться о тебе. А взамен мне нужна только твоя душа. Такая мелочь. Мы даже забудем, что ты ее продал, как забудем про собачий ошейник. Помни, мой талантливый друг, по улицам Рима бродит не один Микеланджело с протянутой рукой
— Что бы человек ни делал — все самое ужасное, самое жестокое — он все равно это оправдывает. Ты же не встречал никого, кто считал бы себя плохим?
— Но совесть все равно тебя преследует. Иначе и быть не может.
— А ты не запираешь свое прошлое в темном подвале, чтобы никогда туда не ходить? Я так делаю.
— Правда, в моем случае — это целый особняк.
— А потом встречаешь кого-то особенного и хочешь бросить этому человеку ключ. Сказать «Открой, заходи». Но не можешь Там темно, и повсюду демоны. Вдруг кто-то увидит, как это ужасно Мне все время хочется попробовать распахнуть дверь, пустить свет, все очистить. Если бы я мог взять гигантский ластик и все стереть, начиная с себя
— И что это было?
— Ничего. Забудь. Ты не поймешь.
— Айви!
— Сильвер, я правда, правда, не хочу начинать сейчас длинный задушевный разговор, ладно?
— У моей мамы был рак. Я помню каково это. Знаешь, однажды я так разозлилась на официанта, который мне на что-то жаловался, что выплеснула ему в лицо свой холодный чай.
— Просто, я оглядываюсь вокруг, Сильвер, и все, что я вижу, это людей, у которых столько хорошего в жизни, а они этого даже не понимают. Понимаешь, они даже не знают, как ценить то, что у них уже есть пока это есть и просто Я не знаю. И мне хочется, я не знаю
— Ударить кого-нибудь? Послушай, знаешь, что хорошо в ситуации с тобой и Раджем? Когда всё закончится, и ему станет лучше, а ему станет лучше, ты не будешь принимать что-либо как само собой разумеющееся.
— Просто я хотела бы перемотать все вперед к тому моменту.
— Я бы тоже хотела. Но в любом случае, у тебя есть я. Я всегда рядом, когда буду нужна.
— Вернемся к тебе и ко всем этим книгам, что ты прочитал, а их значится 4000 штук?
— А может и больше
— А энту ты не прочитавши?
— Не всю.
— А чего?
— Даже не знаю
— А какая самая лучшая книга?
— Понятия не имею
— Ну пораскинь ты мозгой-то!
— Много книг хороших
< .>
— Значится твоя энта история ничем не хуже вот энтой книги?
— Библии?
— Библии.
— Сложно сказать, гиббоновская — фундаментальный труд
— Серьезная книга?
— И правдивая, не забывай?
— И правдивая, но ничем ли не хуже ли?
— Не знаю как их можно сравнивать, это же разные вещи. Как груша с яблоком
— Ничего подобного, профессор, мы книги сравниваем. Твоя энта история упадка ничем не хуже вот энтой книги или нет, скажи мне?
— Я бы сказал нет
— Здеся вот на обложке раньше было написано, покуда не стерлось : «Величайшая книга всех времен и народов», — оно правда, как считаешь?
— Может быть
— Вот ты хорошие книги читаешь?
— Стараюсь, да
— А самое лучшее не прочитавши? Как так?
— Мне пора
— Ты, правда, думаешь, что Иисус сейчас здесь с нами?
— Нет, я не думаю, что он сейчас здесь с нами, я знаю, что он сейчас здесь с нами. Не, ну ты интересный такой, а если б я у тебя спросил, мол, ты, правда, думаешь, что ты сейчас в куртке?
— Это разные вещи. Это зависит от согласия большинства. Если мы с тобой говорим, что я в куртке, а Сессил утверждает, что я в чем мать родила, что у меня зеленая кожа да ещё и хвост в придачу, то нам с тобой стоит подумать, куда бы его нам поместить так, чтобы он ничего плохого с собой не сотворил
— Кто такой Сессил?
— Никто. Вымысел. Нет никакого Сессила. Это вымышленный персонаж, я его выдумал, примера ради.
— Ты мне так ничего про себя и не рассказал.
— Как же, не рассказал. Я тебе рассказал, как мне не везёт с женщинами. Я, правда, забыл упомянуть одну вещь, из-за которой женщины бегают за мной, как кошки за рыбёшкой.
— Знаю. Ты умеешь слушать других и искренне любишь детей.
— Нет, не поэтому. Я просто невероятно богат.
— Ужасно, что ты думаешь, что деньги — единственная причина твоей привлекательности для женщин. Веришь или нет, у меня сегодня прекрасный вечер, потому что ты такой Такой скромный, милый и необыкновенный. И ещё потому, что Вудди Ален заставил нас пересмотреть каноны мужской красоты.
— Мне показалось, ты сказала, что я тебе нравлюсь таким, как я есть.
— Да, это правда, деньги тут не причём. Абсолютно не причём.
— Это хорошо, потому что про деньги я соврал.
Мы просто решили положить конец оскорблениям, взять в руки свою жизнь. А какие мы, Барри?.. Надо мной, например, смеется отец, когда я прихожу домой со шрамом на лице. Ему так проще забывать о себе. Я хожу в школу, где я терплю дерьмо. А ты? Что ты за парень? Тебя бросил твой отец, когда ты еще под стол пешком ходил. Это ты жмешься скромно в уголочке и не производишь ни на кого никакого впечатления? Всем начхать на меня и всем начхать на тебя! < > Какие у тебя в жизни удовольствия? Чему научили тебя в школе, кроме того, что этот мир — дерьмо? И это правда, жизнь — отстой, а ты все равно умрешь. Что ты сделаешь до смерти, что оставишь после себя? Если я могу заявить о себе, чего бы мне это не стоило, я сделаю это.
— Меня это уже правда достало. Дома каждый божий день я слушаю своего отца, который докапывается до меня, и ничего не могу с этим поделать. Я прихожу в школу и встречаю там этих ублюдков, которые даже недостойны задницу мне подтирать, и тем более прикасаться к ней.
— Ты все равно с ними не справишься.
— Хуже, чем было, быть не может.
— Не надо самим нарываться. Осталось всего две недели, и этому конец, навсегда!
— Нам стоит это отметить. Двенадцать лет унижений и оскорблений — это продолжается с первого класса! Что нам вспомнить? Мы ходили в школу, нас там мочили еженедельно. К черту! Не знаю насчет тебя, но я хожу там, где я хочу, Барри! И если ты хотя бы чуть-чуть уважаешь себя, ты будешь рядом со мной.
Моей чудесной дочери. Я пишу тебе письмо, да, старомодное письмо — это забытое искусство, как мастурбация, черт. Я хочу признаться, сначала ты мне не особо нравилась, ты была назойливым, маленьким комочком, ты вкусно пахла, почти всегда, но я тебя, похоже, не слишком интересовал, на что я, конечно же, оскорбился. Вы вдвоем с мамой были против всего мира. Да, некоторые вещи не меняются. Так что я болтался, занимался делами, валял дурака и не понимал, как могут изменить человека дети. Я не помню, когда именно все переменилось, просто знаю, что так случилось. Еще недавно я был непробиваемым, и ничто меня не цепляло, и вот мое сердце уже вырывается из груди и разлетается на кусочки. Любовь к тебе — это самое глубокое, сильное и болезненное переживание в моей жизни. По правде, я едва это вынес. Как твой отец, я дал молчаливый обет защищать тебя от мира. И даже подумать не мог, что стану тем, кто ранит тебя сильнее всех. Когда я думаю об этом, мое сердце стонет. Я не могу представить, что ты когда-то заговоришь обо мне с гордостью. Разве это возможно? Твой отец, ребенок в теле мужчины, он переживает обо всем сразу и толком не о чем. Слабак с благородными помыслами, пора что-то менять и отчего-то отказаться. Вокруг становится слишком темно.
Я всё помышлял о том: кто это за меня когда-нибудь помолится? Есть ли в свете такой человек? Милый ты мальчик, я ведь на этот счет ужасно как глуп, ты, может быть, не веришь? Ужасно. Видишь ли: я об этом, как ни глуп, а всё думаю, всё думаю, изредка, разумеется, не всё же ведь. Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру. Ну вот и думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего? Железные? Где же их куют? Фабрика, что ли, у них какая там есть? Ведь там в монастыре иноки, наверно, полагают, что в аде, например, есть потолок. А я вот готов поверить в ад только чтобы без потолка; выходит оно как будто деликатнее, просвещеннее, по-лютерански то есть. А в сущности ведь не всё ли равно: с потолком или без потолка? Ведь вот вопрос-то проклятый в чем заключается! Ну, а коли нет потолка, стало быть, нет и крючьев. А коли нет крючьев, стало быть, и всё побоку, значит, опять невероятно: кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат, то что ж тогда будет, где же правда на свете? Il faudrait les inventer (Их следовало бы выдумать — франц.), эти крючья, для меня нарочно, для меня одного, потому что если бы ты знал, Алеша, какой я срамник!..
— Да, там нет крючьев, — тихо и серьезно, приглядываясь к отцу, выговорил Алеша.
— Так, так, одни только тени крючьев. Знаю, знаю. Это как один француз описывал ад: «J'ai vu l'ombre d'un cocher, qui avec l'ombre d'une brosse frottait l'ombre d'un carrosse» («Я видел тень кучера, которая тенью щетки чистила тень кареты» — франц.).
Потерянная дума ищет знаки. Она ищет послания из того — своего мира. Если она права, если ее воспоминания о мире, где правит Красота, не галлюцинация, не фантазия, а правда, то этот мир должен быть и здесь, где-то рядом. И он должен говорить с ней — с душой. Он должен подсказывать ей — как быть, что делать, куда податься, где искать помощи и защиты.
Душа ищет знаки и не замечает, что с ней разговаривают. А с ней разговаривают Всегда. Душа не одна в этом мире. В этом мире тысячи, миллионы, миллиарды других душ. И среди них есть те, что пришли сюда не только затем, чтобы проходить свои испытания. Они приходят, чтобы говорить
Но нужно уметь слышать. Нужно уметь слушать. Нужно быть чувствительным. Нужно быть чутким. Когда один человек говорит с другим человеком они обмениваются информацией. На более тонком уровне в ту же секунду разговаривают их души. Они воркуют, как голуби — вы не можете понять смысл, но вы знаете, что он есть. Но мы слушаем умом, а не сердцем. Ум же человека всегда эгоистичен, все подвергает сомнению, сопротивляется.
Люди отталкиваются друг от друга, хотя их души так и не успели рассказать друг другу о главном. И часто именно те люди, которых мы отталкиваем с особой силой, говорят с нами о том, что услышать для нас важнее всего
Два раза в год нам дают только вот такие полотняные панталоны, и это вся наша одежда. Если на сахароварне у негра попадает палец в жернов, ему отрезают всю руку; если он вздумает убежать, ему отрубают ногу. Со мной случилось и то и другое. Вот цена, которую мы платим за то, чтобы у вас в Европе был сахар. А между тем, когда моя мать продала меня на Гвинейском берегу за десять патагонских монет, она мне сказала: «Дорогое мое дитя, благословляй наши фетиши, почитай их всегда, они принесут тебе счастье; ты удостоился чести стать рабом наших белых господ и вместе с тем одарил богатством своих родителей». Увы! Я не знаю, одарил ли я их богатством, но сам-то я счастья не нажил. Собаки, обезьяны, попугаи в тысячу раз счастливее, чем мы; голландские жрецы, которые обратили меня в свою веру, твердят мне каждое воскресенье, что все мы — потомки Адама, белые и черные. Я не силен в генеалогии, но если проповедники говорят правду, мы и впрямь все сродни друг другу. Но подумайте сами, можно ли так ужасно обращаться с собственными родственниками?
— Когда ты был маленьким, ты верил в то, что есть ангелы?
— Может, когда маленьким был — верил. Моя бабушка умерла когда я был совсем маленьким с тех пор когда я ссорюсь с матерью, мастурбирую или делаю что-то такое у меня появляется не хорошее чувство буд-то бабушка смотрит на меня с небес и хмурится.
— Я не думаю, что глядя на нас они хмурятся.
Я думаю они присматривают за нами как ангелы — хранители заботятся о нас, следят что бы ничего плохого не случилось, что бы все было впорядке.
— Почему тогда не все так хорошо всегда?
— Может они ленивые?
— Хы
— Что?
— Да понимаешь, просто смешно — ленивые ангелы. Мне сразу представляются такие большие толстые парни с крылышками, пьющие пиво и играющие в дартс
— Я хочу что бы Ты был моим ангелом — хранителем. Я хочу что бы ты наблюдал за мной, что бы у меня все было хорошо.
— Твои волосы пахнут клубникой
— Это шампунь, а не волосы.
— Мне все равно нравится.
— Я серьезно. Я хочу что бы ты сказал, что ты всегда будешь рядом.
— Но я же буду находиться и в других местах.
— Просто скажи мне, что все будет в порядке.
— Невозможно быть уверенным, что все будет в порядке.
— Я знаю, но иногда нужно говорить вещи которые не всегда являются правдой потому что ты хочешь, что бы это было так. И иногда этого достаточно. Просто скажи мне, что все будет в порядке. Шепни мне это на ухо
— все будет в порядке.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Правда» — 3 620 шт.
