Цитаты

Цитаты в теме «прощение», стр. 20

Здравствуй, сердце моё.
Как дышится? как живётся?
Курить не бросил?
Мне отныне почти не пишется,

А виной послужила осень.
И плевать, что февраль на улице.
Я мытарствую вне погоды.
Не сходила на фильм Кустурицы.
Не фанатка его пародий.
********
Не сходила вчера на лекцию — очень скучно и зябнут плечи.
Ненавижу, как Рамазанова, если лечат ступеньки, вечер.
Ожидание дурью множится, я пишу тебе сотни писем.
Как работа? Начальник жмотится или может тебя повысил?
********
Как ты, сердце мое, с кем дружится? это враки, что вёсны лечат.
Не поверишь, теперь я лужица, а не море восполнить нечем,
Содержание соли, если бы ты приехал, а так всё мимо.

Неудачница-переводчица обаятельна и любима.
Но впервые не жду, не хочется. Сны растаяли, обещания
Ничего не бывает сладостней удовольствия от прощания.
********
Ничего не бывает искренней,
Чем желания о прощении
Я тебя обнимаю письмами. или мыслями.
С возвращением.
Сойти с ума,
В руках твоих расплавившись,
Пылают щеки в облаке смущения.
И я сама,

С собой пытаюсь справиться,
И у себя сама прошу прощения.
И голос твой
Из глубины сознания,

Меня влечет, и кружится Вселенная.
Наше с тобой
Нарушит тишину признание.
И станет все вокруг – второстепенное.

Твои глаза
В моих – как отражение.
Сплетение рук и вены разрываются.
Хочу сказать

Мне дорого мгновение,
Когда друг к другу души прикасаются.
Тебе безоговорочно
Я верю. Пальцы мои тонкие

Дорожки пишут на твоих лопатках.
Сквозь шторы
Ночь поет нам песни звонкие,
И лунный свет согреется в постельных складках.

Запястья жжет,
Эмоции пульсируют.
Сознание плещется, и мы как подневольные.
За годом год,

Друг с другом мы вальсируем
И поцелуй в висок становится контрольным.
Сойти с ума,
В руках твоих расплавившись,

Пылают щеки в облаке смущения.
И я сама,
С собой пытаюсь справиться,
И больше не хочу просить прощения .
Горничная приходила и уходила раз пять за вечер; и когда я как-то сказал Клэр, что её горничная очень хорошо сохранилась для своего возраста и что ноги её обладают совершенно юношеской неутомимостью, но что, впрочем, я считаю её не вполне нормальной — у неё или мания передвижения, или просто малозаметное, но несомненное ослабление умственных способностей, связанное с наступающей старостью, — Клэр посмотрела на меня с сожалением и ответила, что мне следовало бы изощрять моё специальное русское остроумие на других. И прежде всего, по мнению Клэр, я должен был бы вспомнить о том, что вчера я опять явился в рубашке с разными запонками, что нельзя, как я это сделал позавчера, класть мои перчатки на её постель и брать Клэр за плечи, точно я здороваюсь не за руку, а за плечи, чего вообще никогда на свете не бывает, и что если бы она захотела перечислить все мои погрешности против элементарных правил приличия, то ей пришлось бы говорить она задумалась и сказала: пять лет. Она сказала это с серьёзным лицом — мне стало жаль, что такие мелочи могут её огорчать, и я хотел попросить у нее прощения; но она отвернулась, спина её задрожала, она поднесла платок к глазам — и когда, наконец, она посмотрела на меня, я увидел, что она смеётся.
Человек — странное существо Он ходит по кругу, меняя одно чувство на другое. И все оттого, что у него не хватает силы ни на прощение, ни на понимание. Он хочет, чтобы все в этом мире складывалось согласно его собственному представлению о жизни — о том, что правильно, а что неправильно, что истинно, а что ложно. Он тиран и сам не догадывается об этом.
Когда человеку плохо, ему настолько же невыносимо чужое счастье, сколь и собственное страдание. Ему кажется, что если он страдает, то страдать должен и весь окружающий мир, каждый человек. Тогда как ему следовало бы радоваться тому, что в мире кроме страданий есть еще и счастье. Этим бы он мог преодолеть собственное страдание. Но слабость и зависть мешают ему.
Странно ли, что человек упивается собственным трагическим образом куда больше, чем собственным счастьем? Первым он считает возможность гордиться второе — собственно счастье — не спешит выставлять напоказ, словно боится, что оно будет у него отнято или украдено. Насколько же надо быть слабым, чтобы бояться делиться собственным счастьем, и насколько завистливым, чтобы с такой щедростью изливать на мир собственное страдание?