Цитаты

Цитаты в теме «протест», стр. 2

Эта девушка очень тихая, спит подолгу и мало ест.
Мыслит яркими сильными вихрями, выражая всему протест.
Эта девушка недоверчива, нелогична и любить лгать.
Курит много и каждым вечером расстилает твою кровать.
Эта девушка может многое, ей начертано победить.
Носит платье закрыто-строгое, может искренне полюбить.
Эта девушка вся волшебная, с головы и до самых пят,
А в глазах ее ежедневно пляшут тысячи чертенят.
Если хочешь, то ты попробуй, стать немножечко ей родней.
Только чтоб не уйти без боя, должен быть ты ее сильней.
Ты сумей промолчать в минуты, когда хочется закричать.
Ты сумей уступить кому-то и умей вместе с ней мечтать.
Научись понимать её взгляды и касаться холодной руки,
Когда это действительно надо. Не мешай ей писать стихи.
Она станет ручной и домашней, и отдаст тебе все, что есть.
Позабудет о доле вчерашней, будет краше любой из невест.
Станет доброй, покорной и милой, будет искренне только твоя.
Ей начертано быть любимой, плавить сердце, всю боль тая.
Собрались на него [банкет] всё те же — весь «цвет русской интеллигенции», то есть знаменитые художники, артисты, писатели, общественные деятели, новые министры и один высокий иностранный представитель, именно посол Франции. Но над всеми возобладал — поэт Маяковский. Я сидел с Горьким и финским художником Галленом. И начал Маяковский с того, что без всякого приглашения подошел к нам, вдвинул стул между нами и стал есть с наших тарелок и пить из наших бокалов. Галлен глядел на него во все глаза — так, как глядел бы он, вероятно, на лошадь, если бы ее, например, ввели в эту банкетную залу. Горький хохотал. Я отодвинулся. Маяковский это заметил.
— Вы меня очень ненавидите?— весело спросил он меня.
Я без всякого стеснения ответил, что нет: слишком было бы много чести ему. Он уже было раскрыл свой корытообразный рот, чтобы еще что-то спросить меня, но тут поднялся для официального тоста министр иностранных дел, и Маяковский кинулся к нему, к середине стола. А там он вскочил на стул и так похабно заорал что-то, что министр оцепенел. Через секунду, оправившись, он снова провозгласил: «Господа!» Но Маяковский заорал пуще прежнего. И министр, сделав еще одну и столь же бесплодную попытку, развел руками и сел. Но только что он сел, как встал французский посол. Очевидно, он был вполне уверен, что уж перед ним-то русский хулиган не может не стушеваться. Не тут-то было! Маяковский мгновенно заглушил его еще более зычным ревом. Но мало того: к безмерному изумлению посла, вдруг пришла в дикое и бессмысленное неистовство и вся зала: зараженные Маяковским, все ни с того ни с сего заорали и стали бить сапогами в пол, кулаками по столу, стали хохотать, выть, визжать, хрюкать и — тушить электричество. И вдруг все покрыл истинно трагический вопль какого-то финского художника, похожего на бритого моржа. Уже хмельной и смертельно бледный, он, очевидно, потрясенный до глубины души этим излишеством свинства, и желая выразить свой протест против него, стал что есть силы и буквально со слезами кричать одно из немногих русских слов, ему известных:
— Много! Многоо! Многоо! Многоо!