Цитаты в теме «протест», стр. 3 ▷ Socratify.Net

Сон — естественный протест против пролетаризма.

Если тебя все считают сумасшедшей, то любые твои действия, которые в других обстоятельствах сработали бы в твою пользу, в реальности укладываются в рамки действий безумца. Твои разумные протесты квалифицируются как отрицание очевидного. Твои обоснованные страхи рассматривают как паранойю. Твой инстинкт выживания награждается ярлыком защитный механизм. Ситуация заведомо проигрышная. По сути, это смертный приговор.

Хороший тест, как искать в себе болевые точки. Говорю с братом по телефону. И он, выходя из себя, кричит: «Ты кривоногий, бессердечный, эгоистичный, бездарный, циничный, жирный, потный, малорослый, жадный, сутулый, истеричный, желтозубый, невнимательный, лысеющий разбойник Бармалей!» Я слушаю и только почесываюсь, и только на одном каком-то слове (допустим, бездарный) испытаю дикий протест и бешенство. Значит, это моё слово и есть.

Знай своё место, красивая рвань,-
Хиппи протеста!
В двери чуланные барабань,
Знай своё место.

Я безобразить тебе запретил.
Пьёшь, мне в отместку.
Место твоё меж окон и светил.
Знай своё место!

У нас изначально был протест к русскому року. И кстати, это протест и к Алисе, и к ДДТ, и ко всем. Нет, они очень уважаемые рокеры, мы сами слушали и это хорошо. Но мы все таки хотим, чтобы российская культура продвигалась, а не оставалась также взаперти. Если попса нас опередила, эти тату вонючие, которые поют по-английски раньше нас Это значит, что мы лентяи, у нас нет продюсеров, понимаешь, да?

Рок – это бунт в любом случае. Рок – это в любом случае протест против системы. Но это не обязательно утверждение какой-то другой системы вместо существующей. Даже если не можешь предложить никакой лучшей альтернативы, то соглашаться с тем, что есть, по-моему, неправильно.

Viva la Revolution! – звучит из двадцатого века,
В наше время ему не найти среди практиков места,
Диоген в свое время ведь тоже искал человека,
А нашел только курицу, что не желает протеста.

— Никто не знает. — Задумчиво сказала Афина. — Может быть, мертвецам не нравится сгорать — даже в твоём волшебном огне, просто мы не слышим их протестов
— Глупости! Мёртвые которым посчастливилось уйти отсюда через те двери, которые открывает огонь, никогда не жалуются, что им устроили плохие похороны. Пожалуй, им действительно всё равно, — сказал я. Мне не понравился её недоверчивый взгляд, и я добавил: — Не забывай: когда я говорю о мёртвых, я знаю, что говорю!

— Как ветеринар, я обещаю вам, прожорливый вы мой, заворот кишок.
— Да! Будет! У него будет заворот кишок! В знак протеста!

Надо написать письмо в Дублинский городской совет: «Уважаемый сэр или мадам, будучи пользователем инвалидного кресла с суицидальными наклонностями, я должен заявить протест против невнимания к нуждам подобных мне. Ни один из мостов не оборудован удобным доступом к парапету, что мешает инвалидам осуществить своё право на прыжок в воду».

— Это был ваш социальный протест?
— Боже упаси! Чистой воды ничем не мотивированное хулиганство.

— По-вашему, это нормально?!
— Публичная дефекация не запрещена законом, если она осуществляется как знак политического протеста.

1) Чтобы избавиться от кого-нибудь, достаточно предоставить ему возможность погрязнуть в каком - нибудь пороке.

2) Чем гнуснее жизнь человека, тем сильнее он к ней привязывается; он делает ее формой протеста, ежеминутной местью.

3) Унижает человека именно ложь.

4) Если жена заговорила об экономии, значит, ваши акции начали падать.

5) Но кто может льстить себя надеждой, что был когда-либо понят? Мы все умираем непознанными. Так говорят женщины и так говорят писатели.

6) Наша совесть — судья непогрешимый, пока мы не убили её.

Это мир заменяемых; что может быть смешней твоего протеста.
Поучись относиться к себе как к низшему
Из существ; они разместят чужой, если ты не пришлешь им текста.
Он найдет по сговорчивей, если ты не перезвонишь ему.

Это однородный мир: в нем не существует избранных — как и лишних.
Не приходится прав отстаивать, губ раскатывать.
Ладно не убедишь — но ты даже не разозлишь их.
Раньше без тебя обходились как-то ведь.

Миф о собственной исключительности, возникший
Из-за сложной организации нервной деятельности.
Добрый Отче, сделал бы сразу рикшей
Или человеком, который меняет пепельницы.

Дернул черт в один момент,
Просто так, без лишних слов,
Родился эксперимент
Объясню, он был каков:

Платье не скрывает ног
И в таком наряде — в свет
(Чтоб увидеть каждый смог)
И произвести эффект!

Всяк мужик не сводит глаз,
Коль иду я впереди,
Раздевает. Много раз!
А у дам протест в груди.

Что творилось! Просто смех!
Чтоб не тратить время зря,
Прочно закрепить успех,
Так ходила я три дня.

Перелазила забор
(Не высокий, уточню).
Хохочу я до сих пор:
Ультра-мини почти Ню.

Ноги я во всю длину
В тачке вскину на панель
Даже муж, сглотнув слюну,
Сразу вспомнит про постель.

В двух словах не рассказать.
В общем, не смотрел мне вслед
С жаждой срочно обладать
Разве только импотент!

Её поцелуи застывали на моём теле, словно снежинки на заледеневшем окне. Почему-то становилось холодно. Сейчас я понял. Прощальные поцелуи теряют теплоту. В них остывшая нежность расставания.
В последнюю ночь она смотрела на меня не так, как обычно. Во взгляде отчуждение. Отчуждение наперекор любви. Она понимала, что ей пора, но всячески оттягивала час ухода. Борьба души и разума. Разум победил. Ушла. Сейчас я понял. Во взгляде перед разлукой нет тоски. В нём безмолвный протест. Протест против себя самой. Чувства проигрывают разуму чаще всего.

Протест всегда направлен против свойственного жизни страдания, Рама. А повернуть его можно на любого, кого мы назначим это страдание олицетворять. В России удобно переводить все стрелки на власть, потому что она отвечает за все. Даже за смену времен года. Но можно на кого угодно. Можно на кавказцев. Можно на евреев. Можно на чекистов. Можно на олигархов. Можно на гастарбайтеров. Можно на масонов. Или на каких-нибудь еще глупых и несчастных терпил. Потому что никого другого среди людей нет вообще.

Я бы мог рехнуться, если бы мне пришлось жить в одной квартире с этим белым котом, который все время путается под ногами, трется о мою ногу, валяется на спине передо мной, прыгает на стол и точит когти о пишущую машинку. Вот он уже на телевизоре, а вот на кухонной доске, он в раковине, он царапает телефон.
Стою, прислонившись к буфету, и пью. Я думал, что кот на улице, но вот он прыгает в раковину, его мордочка в дюйме от моего лица. Наконец я выставляю его за дверь как арабского мальчишку, знающего, что он плохо себя ведет, и ты рано или поздно его прогонишь. Никакого протеста, он просто уходит, растворяется в подступающих сумерках и шорохах аллеи, исчезает, внушая мне смутное чувство вины.

Всю жизнь и может не одну,
Воюя с липким, в бисер страхом,
Илюзий, грез — кровавой плахой —
Коплю я впрок свою Вину

Вибраций чувственных ряды
В оправе ханжеских кастраций
Отвратней правды папараций
В аналах не своей беды

Когда же «вольная», когда
В глубинах тайных подсознания
Свершится полное слияние
Меня со мной Не подведу!

Груз всех моих бескрылых грез
Цыганским табором по свету
Пущу и пусть смущают лету
Ты чувствуешь протест мой, мозг!

Почувствуй и пусти меня
В гармонию босого поля,
Не выжить мне в паркетном стойле,
Тебе пол царства, мне — коня!

И дали, дали ширь да гладь
Безумие — сродни всезнанию
И пусть подстреленною ланью
Падения мне не избежать

Но мир во мне и я в миру
На саксофоне выдаст соло
Мукой обычного помола
Иначе в муках я умру.

Собрались на него [банкет] всё те же — весь «цвет русской интеллигенции», то есть знаменитые художники, артисты, писатели, общественные деятели, новые министры и один высокий иностранный представитель, именно посол Франции. Но над всеми возобладал — поэт Маяковский. Я сидел с Горьким и финским художником Галленом. И начал Маяковский с того, что без всякого приглашения подошел к нам, вдвинул стул между нами и стал есть с наших тарелок и пить из наших бокалов. Галлен глядел на него во все глаза — так, как глядел бы он, вероятно, на лошадь, если бы ее, например, ввели в эту банкетную залу. Горький хохотал. Я отодвинулся. Маяковский это заметил.
— Вы меня очень ненавидите?— весело спросил он меня.
Я без всякого стеснения ответил, что нет: слишком было бы много чести ему. Он уже было раскрыл свой корытообразный рот, чтобы еще что-то спросить меня, но тут поднялся для официального тоста министр иностранных дел, и Маяковский кинулся к нему, к середине стола. А там он вскочил на стул и так похабно заорал что-то, что министр оцепенел. Через секунду, оправившись, он снова провозгласил: «Господа!» Но Маяковский заорал пуще прежнего. И министр, сделав еще одну и столь же бесплодную попытку, развел руками и сел. Но только что он сел, как встал французский посол. Очевидно, он был вполне уверен, что уж перед ним-то русский хулиган не может не стушеваться. Не тут-то было! Маяковский мгновенно заглушил его еще более зычным ревом. Но мало того: к безмерному изумлению посла, вдруг пришла в дикое и бессмысленное неистовство и вся зала: зараженные Маяковским, все ни с того ни с сего заорали и стали бить сапогами в пол, кулаками по столу, стали хохотать, выть, визжать, хрюкать и — тушить электричество. И вдруг все покрыл истинно трагический вопль какого-то финского художника, похожего на бритого моржа. Уже хмельной и смертельно бледный, он, очевидно, потрясенный до глубины души этим излишеством свинства, и желая выразить свой протест против него, стал что есть силы и буквально со слезами кричать одно из немногих русских слов, ему известных:
— Много! Многоо! Многоо! Многоо!