Цитаты в теме «слово», стр. 67
Адам и Ева.
По райским солнечным садам,
По рощам первозданным
Гуляли Ева и Адам,
Согласно точным данным.
И, как заученную роль,
Адам твердил: О, Ева!
Я - твой король,
Я - твой король,
А ты — моя королева!
Однажды Ева в летний зной,
Забыв зарок заветный,
Решила с яблони одной
Отведать плод запретный.
И, хрустнув тонкой кожурой,
Адаму спела Ева:
Ты — мой король,
Ты — мой король,
А я — твоя королева!
Пришла и к нам любви пора,
И мы твердим упрямо
Слова пра-пра-пра-пра-пра-пра
Пра-прадеда Адама.
Их даже в песенку порой
Вставляем для припева:
Я - твой король,
Я - твой король,
А ты — моя королева!
Не прощай меня, никогда меня не прощай
— за разбитую чашку и недопитый чай, за забытое «завтра» и брошенное: «прощай» — вслух и, мысленно: «стало быть, навсегда »;
— за молчанье, безжалостней палача, вместо:"биться в истерике и кричать», за улыбку фальшивую — как печать, как клеймо, как пощёчина, как удар;
— за песок, засыпающий мне глаза; что ни слова не вышептать, не сказать; что уже ничего не вернуть назад; что все сложное — просто, как дважды два;
— и за снимок, оставленный на столе, где заснятое счастье — еще не блеф, где пока я не знаю, что значит — тлеть.
Где еще не научен ты предавать.
Поговори со мной!
Прошу. Хоть пару слов.
О чём угодно
Всего тебя в душе держу,
Да, нет,
Тебе — принадлежу,
Уже давно я не свободна.
Живу в плену,
Как будто на другой планете,
От лжи и зависти вдали,
Где море, Чайки, Корабли
Поговори со мной, о лете!
О солнце, нет, об облаках —
Об эфемерном их полетё
Поговори со мной, в стихах
Иль в прозе, но не о делах
О чём угодно О природе
Вещей, души моей, твоей
Мне всё равно, готова слушать
И слышать Так ещё верней
За словом музыку и к ней
Быть сопричастной
Но не рушить
Её гармонии внутри. Со лги,
И я тебе поверю
Прошу тебя, поговори!
Ведь дни крадут календари
И трудно возместить потери.
Я умру здесь. Исчезнут все частицы, из которых я состояла. Все-все. Кроме одной. Одной частицы. Она маленькая и хрупкая. Но она — единственное, ради чего стоит жить. Её нельзя терять, нельзя от нее отказываться, нельзя позволить им отнять ее у нас. Я надеюсь, что ты сумеешь отсюда выйти, как надеюсь, что мир в конце концов изменится к лучшему. Но больше всего я надеюсь на то, что ты поймёшь, когда прочтёшь вот эти слова, хотя я не знаю, кто ты, хотя я никогда тебя не увижу, не буду смеяться с тобой, плакать с тобой, целовать тебя, я тебя люблю. Всем своим сердцем, я люблю тебя.
Сказано: Не судите, да не судимы будете. Сказано, не судите, да не судимы будете, и сказано это в оправдание отсутствия памяти. Иными словами, если у кого-нибудь застрелят из охотничьего ружья любимого человека, то не осудить стрелявшего, можно только одним способом — забыть об убийце. Навсегда забыть о существовании ружей, убийц и любимых людей. Но не делать вид, что забыл, а забыть по настоящему, устроить в своем мозгу клиническую амнезию. И вот когда мать жены Александра из Серпухова, наконец-то, узнала о том, что зять зарубил лопатой ее родную дочь в огороде, то наследующий же день после суда над ним, забыла о его существовании, тем самым перестала осуждать убийцу своей дочери, и тем самым, не судила его более, строгим материнским судом.
— Когда король Лир умирает в пятом акте, знаешь что написал Шекспир? Он написал: «он умер». И все. Ни слова больше. Ни фанфар, ни метафор, ни красивых финальных слов. Кульминация самого блестящего шедевра драматической литературы — это слова «он умер». Сам гений Шекспир не придумал ничего лучше. И каждый раз, когда я читаю эти два слова, меня переполняет глубокая печаль, но я знаю что грустить это нормально, и не из-за слов «он умер», а из-за жизни, которая предшествует этим словам. Я прожил все свои пять актов И я не прошу тебя радоваться моему уходу, я прошу лишь перевернуть страницу и продолжить читать. И пусть начнётся другая история. И, если кто-то спросит, что стало со мной, расскажи мою жизнь во всей красе и закончи простым и скромным «он умер» Такова жизнь, ничего не поделаешь. Выше голову!
Когда проходил совет по поводу назначения на новую должность одного человека, члены совета уже готовы были принять решение, что назначать его не стоит, поскольку ранее он участвовал в пьяной потасовке. Однако кто-то заметил: «Если бы мы отвергали любого, кто однажды совершал ошибку, то, вероятно, у нас бы вообще не было полезных людей. Человек, который однажды оступился, будет вести себя намного благоразумнее
и принесет пользу, потому что испытал раскаяние. Я считаю, что его следует назначить на эту должность».
Затем еще кто-то спросил: «Вы поручитесь за него?»
Человек ответил: «Разумеется, поручусь».
Остальные спросили: «А как вы обоснуете свое поручительство?»
И он ответил: «Я могу поручиться за него, исходя из того факта, что это человек, который однажды совершил ошибку. Человек, который ни разу не ошибался,— опасен». После этих слов того человека назначили на должность.
Сида Китиносукэ говорил: «Поначалу очень тяжело бежать до тех пор, пока не выбьешься из сил. Но зато тебя охватывает исключительно хорошее ощущение, когда ты останавливаешься, закончив бег. Даже еще лучшее ощущение возникает, когда ты присядешь. Еще лучше, когда ты ляжешь. И еще лучше положить подушку и хорошо поспать. Вся жизнь человека должна быть подобна этому. Прилагать большие усилия, когда ты молод, и потом спать, когда ты стар или чувствуешь приближение смерти,— это то, как должно быть. Но сначала спать, а потом прилагать усилия... Выбиваться из сил всю свою жизнь и закончить ее в тяжком труде — это достойно сожаления». Эту историю рассказал Симомура Рокуроуэмон.
У Киносукэ есть и другие слова, подобные этим: «Человеческая жизнь должна быть как можно более тяжелой».
В саду прогуливаясь, как-то,
Беседуя негромко,
Спросил вдруг юноша монаха,
Растеряно и робко:
«Правдивы часто и мудры,
Твои слова для всех.
Пусть, истины, порой, стары,
Но, что такое… грех?»
Молчать монаху не к лицу,
На заданный вопрос --
«Как помогаешь ты отцу,
Коль вижу, что подрос?»
Едва монах его спросил,
Ответ звучал мгновенно.
Своим рассказом удивил…
Отцу – достойна смена!
«Ответь, отбрось наивный страх;
Коль многим удивляешь,
А как – продолжил речь монах –
Ты женщину желаешь?»
Тут юноша вдруг покраснел
В смущении... в незнанье…
Знать, нужный и ответ поспел,
Монаха, в назиданье.
«С тем согласимся и поймём,
Мы истину и эту --
Грехом с тобою назовём,
Всё, что боится Света!»
— У меня есть закон, — говорит он. – Называется «Ноги в воду». Каждые три-пять лет надлежит сесть на берегу реки, опустить ноги в воду, ничего не делать, сидеть и думать: что ты сделал за эти годы? Зачем? Нужно ли это было делать? Куда ты едешь?... Каждые три пять лет нужно сворачивать. Обновление, понимаешь? Ты не можешь все время идти вот так, — он прямо и резко рубит рукой. – Даже если идешь к какой-то определенной цели, то идти нужно вот так, — рука выписывает змеиный зигзаг. – Идти все время по одной дороге – скучно, неинтересно, неправильно. Ужас повторения: здесь я уже сидел, здесь лежал, с этим ел, с этим пил, с этим плясал. Невозможно. Словом, ты должен устраивать себе ревизию: счастлив ты или нет. Это самоконтроль — регулярная, обязательная процедура. Как умывание. И если ты чувствуешь на теле чесотку несчастья — ее необходимо устранить.
Эй, если есть ты там на небе,
Тебе мой вопль, тебе мой крик.
Ты видишь, взгляд мой тускл
И бледен, и в нем не пламя, а ледник.
Прошу, храни меня от глупых
Ненужных встреч, пустых обид,
От слов плохих,
Сиюминутных желаний, я уже побит,
Помят, и опытом раздавлен.
Храни меня, меня храни.
Убереги меня от травли
Или хотя бы сделай вид.
Так легче нам: во что-то верить,
Хоть мы устали от вранья,
И лучшей из своих материй
Укрой меня, укрой меня.
От пустословов, лицемеров,
От болтунов и прилипал.
Укрой меня, ты будешь первым,
По слухам, многих ты спасал
С чужих дорог и перепутий.
Беду и горе отведи.
Позволь дойти до самой сути,
Со смысла жизни, до любви.
И с верой, «ищущий — обретет»,
Я, на закате декабря,
Прошу, от всех ненастоящих,
Храни меня. Храни меня.
Ті всі вірші що я пишу,
Вони нікому не потрібні,
Але ти знаєш, як люблю,
Але ти знаєш шаленію
Як від погляду твого,
Я тихо в себе в серці млію,
І як уже дуже давно,
Плекаю в собі тихо мрію.
А моя душа лише,
Лише до тебе, лине любко,
А я завжди буду твоїм,
Твоїм коханим, незабутко.
І світить місяць у ночі,
Йде промінь світла крізь кімнату,
А я згадую твою,
Твою край села хату.
Я пам'ятаю кожний раз,
Як погляд ти кидала,
Я пам'ятаю кожний раз,
Як словом замовляла.
І пам'ятатиму завжди,
Твої чорні-чорні очі,
Як заплітала ти свої,
Свої дівочі коси.
Говорят, женщина слаба, но может ли слабое существо вынести столько горя и испытаний? С тишиной, нежностью, теплотой, беззаветной любовью и терпением женщина борется одна с бурными волнами жизни. Иногда она не говорит ни слова, никому не показывает слез и проходит через все трудности в одиночку. Она слаба? Может и так, но только физически, хотя сколько женщин готовы до последней минуты своей жизни работать, как пчелы. Она устает, но знает, что должна быть сильной, и не позволяет себе сдаваться.
Мы часто рассуждаем о Божественном вдохновении, о порыве, данном свыше, волшебстве неземного откровения. Когда художники видят во сне свои будущие картины, когда поэты пишут стихи на одном дыхании, захлебываясь словами, когда ученые кричат эврика, а в их расширенных зрачках сходится в ровную формулу то, что было лишь предчувствием чего-то большого. Прорыв, открытие, экстаз. Манна небесная или плод труда? Результат одержимости своим делом? Ведь человек, полной грудью вдыхающий свое творчество, будь то искусство, наука, что-угодно, человек живущий этим, влюбленный в свою работу, каждый день пропускающий сквозь разум, сквозь душу, сквозь сердце мысли, идеи, размышления, чувства, все оттенки выбранного ремесла, больной этой неудержимой страстью, рано или поздно начинает переносить ее на все области жизни, создавая еще один парадокс подсознания. Так домохозяйка, каждый день взвешивающая учебу своего сына, волнующаяся за него, вдруг начинает видеть во сне, как он проваливает экзамен. И если реальность по стечению обстоятельств складывается аналогично сну, то ее живой страх, остро переживаемый каждый день, явится аналогом вещего сна, тем самым Божественным откровением, являясь на деле не большим, чем стандартной функцией мышления. Но как хочется человеку верить в чудо, в богоизбранность, в касание ангельских крыл. Так пусть будет каждому по вере его.
У каждого своя реальность. И мы, в вечных поисках единой истины, щуримся в прицел разума, взвешиваем в руке гарпун души, мы бьем без промаха и стрелы отточены безупречно убийцы мифов, снайперы заблуждений человеческих. И чужие реальности, не совпадающие с нашей, мятой салфеткой летят в урну данности, хрипят в оболочке острых слов, отшлифованных логикой ли, интуицией ли, знанием ли, чувством ли пустые, неуместные, нежизнеспособные. И глаза людей, в которых жили эти маленькие мирки затягиваются мутной пеленой. Однажды в них вырастет новый мир, все вернется на круги своя, но пока Улыбайся, ты в прицеле истины. Но истины ли? Нет, теории. А истина едина, но она не за, не возле, не рядом, она не прячется под прозрачной вуалью слов, она не приходит незнакомкой в пелене снов, она везде, она просто есть. В сумме бытия, в единстве существования всех теорий, в целостности мира, где нет ничего лишнего, где любая, даже самая неправильная, нелепая на твой взгляд теория, не больше чем штрих, создающий общую систему мазков в портрете Бога. И нет тех, кто ближе и тех, кто дальше, и нет тех, кто знает и тех, кто не знает, и нет правых и не правых. Есть бесконечный спор людей, за шаг до того поля, где цветы и листья, где небо и земля, которые просто живут, не ища подтверждений своей исключительности, не воюя друг с другом за право признания того, что они важнее, мудрее, лучше. И снова выбирая среди множества теорий одну единственную, ту, которую понесешь ты как знамя истины, близкую и понятную тебе, ту, в которую ты захочешь поверить, как в единственно верную войди в реку, встань в воду, закрой глаза Прислушайся, вдохни полной грудью, погаси в себе пожар негодования, оскал хищника, влюбись в этот мир во всем его разнообразии, сбрось с плеч стремление обвинять и осуждать, дробить общую для всех реальность на бесформенные куски добра и зла, своего и чужого, нужного и лишнего.. И заглянув в лицо Бога, многоликое, огромное, непостижимое и простое, вобравшее в себя все, что ты знал, во что не верил, что любил и ненавидел, что возносил и над чем смеялся улыбнись, пожми плечами и будь собой. По образу и подобию.
В моем доме – две двери. Одна вход, другая выход. По другому никак. Во вход не выйти; с выхода не зайти. Так уж устроено. Люди входят ко мне через вход – и уходят через выход. Существует много способов зайти, как и много способов выйти. Но уходят все. Кто-то ушел, чтобы попробовать что нибудь новое, кто-то – чтобы не тратить время. Кто-то умер. Не остался – никто. В квартире моей – ни души. Лишь я один. И, оставшись один, я теперь всегда буду осознавать их отсутствие. Тех, что ушли. Их шутки, их излюбленные словечки, произнесенные здесь, песенки, что они мурлыкали себе под нос, – все это осело по всей квартире странной призрачной пылью, которую зачем-то различают мои глаза.
Иногда мне кажется – а может, как раз ОНИ-то и видели, какой я на самом деле? Видели – и потому приходили ко мне, и потому же исчезали. Словно убедились в моей внутренней нормальности, удостоверились в искренности (другого слова не подберу) моих попыток оставаться нормальным и дальше И, со своей стороны, пытались что-то сказать мне, раскрыть передо мною душу Почти всегда это были добрые, хорошие люди. Только мне предложить им было нечего. А если и было что – им все равно не хватало. Я-то всегда старался отдать им от себя, сколько умел. Все, что мог, перепробовал. Даже ожидал чего-то взамен Только ничего хорошего не получалось. И они уходили. Конечно, было нелегко. Но что еще тяжелее – каждый из них покидал этот дом еще более одиноким, чем пришел. Будто, чтоб уйти отсюда, нужно утратить что-то в душе. Вырезать, стереть начисто какую-то часть себя Я знал эти правила. Странно — всякий раз, когда они уходили, казалось, будто они-то стерли в себе гораздо больше, чем я Почему всё так? Почему я всегда остаюсь один? Почему всю жизнь в руках у меня остаются только обрывки чужих теней? Почему, черт возьми?! Не знаю Нехватка данных. И как всегда — ответ невозможен.
Однако наплечная сумка моя тяжела. Разумеется, не деньгами, полученными при расчёте. В сумке угнездился словарь иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания, взятый мною на память со стеллажа в редакционно-издательском отделе.
Совершив это прощальное, можно даже сказать, ритуальное хищение, я полагаю, что мы квиты.
С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Кстати, знаете ли вы, что означает слово «клок» согласно украденному мною словарю?
Клок, да будет вам известно, это английский вес шерсти, равный восьми целым и четырём десятым русского фунта.
Неплохо для паршивой овцы, правда?
Я люблю эту усыпальницу вымерших слов. Я один имею право владеть ею. Я млел над ней два года и намереваюсь млеть дальше.
Каллобиотика — уменье жить хорошо.
Корригиункула — небольшой колокол, звоном которого возвещают час самобичевания.
Мефистика — искусство напиваться пьяным.
А какую испытываешь оторопь, набредя на вроде бы знакомое слово!
Баннер — знамя феодалов, к которому должны собираться вассалы.
Пилотаж — вколачивание свай.
Плагиатор — торговец неграми.
После этого поднимаешь глаза на долбаный наш мир и думаешь: а ведь тоже вымрет вместе со всеми своими консенсусами и креативами.
Туда ему и дорога.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Слово» — 7 188 шт.
