Цитаты в теме «спасение», стр. 21
Что можно сделать из колючей проволоки?
Помимо входа для своих дверей?
Венец терновый тем, кто в самоволке
Явит спасенье скопищу зверей.
Что можно сделать из ботинок модных,
Когда их посетил соседский кот?
Помимо убиения животных
Ботинок этот вряд ли подойдет
Для цели восхитительной и нежной
К примеру, для швыряния в окно
К особе заводной и безмятежной,
Что с гадом молодым пошла в кино,
Что где-то там целуется красиво
С каким-то парнем в джинсах дорогих,
А ты стоишь сиреневый, как слива
От холода в дождинах проливных
И думаешь: что можно сделать миру
В отместку за отверженность свою?
Убить ее кота? Поджечь квартиру?
И алой кровью написать «ЛЮБЛЮ!»
На всех машинах, прямо на капоте
Но вот ты снова утром на работе,
И ощущая от любви осколки,
Ты спрашиваешь, веря в оптимизм:
Что можно сделать из колючей проволоки,
Когда она намотана на жизнь?
Гладя твои волосы руками,
Я спросила глупо и беспечно:
«Сколько проживет любовь меж нами,
Как считаешь, милый?» - "бесконечно"
Наливая теплый чай с малиной,
Кутая в верблюжий плед сердечно,
Я была врачом неумолимым:
«Ты мне доверяешь?» — «бесконечно!»
Закрывая двери осторожно
С ложью сочиненной безупречно
Ты сбегал. «скажи мне, как так можно?
Сколько можно, сволочь?» бесконечно
Разбивая о паркет посуду,
С ненавистью недочеловечной:
«Сколько же терпеть тебя я буду?» —
Я кричала с болью. бесконечно ?
И желая посильней обидеть,
Уходя с презрением, навечно:
«Знаешь, сколько буду ненавидеть
Я тебя, придурок? бесконечно!»
Не боясь тоски запас пополнить,
Я ищу твой образ в первом встречном:
Сколько мы друг друга будем помнить?
Сколько будем плакать? бесконечно?
Может быть в другом своем рожденье,
Обманув богов, судьбу и вечность,
Мы найдем с тобой свое спасенье
Подарив друг другу бесконечность.
О любви и нежности не молят, даже если зазвенит от боли. Где-то в сердце тонкая струна, даже если все невыносимо, даже если некуда бежать не проси ты о невыполнимом, не склоняйся, гордая душа затаись и жди и время лечит, даже если верится едва. Отпылают, отгорят как свечи где-то в сердце тихие слова, и уйдут в забвение свет и нежность, и придет спасенье-пустота на осколках умершей надежды. Оживет когда-нибудь мечта и когда-нибудь в дожди и осень бег замрет стремительных минут просто помни, о любви не просят ее очень терпеливо ждут.
Господи! Ты знаешь, что мне надо:
Неудачи даришь и везенье.
Я всему, смеясь и плача, рада.
Всё - во благо мне и во спасенье.
Хоть не разберу порой сама я,
Что к чему, за что мне наказание, —
Всё Твоё смиренно принимаю:
Ты владеешь Планом Мироздания,
И в Твоих руках дела и судьбы,
Наша боль и наше совершенство.
Быть бы мне к Тебе поближе чуть бы!
Быть с Тобою — высшее блаженство.
Господи! Я верю, не напрасно
Всё на этом свете, всё - как надо.
Без Тебя я, Господи, несчастна.
Ты — моя надежда и награда.
И когда закончу дни земные,
Задержусь на миг миров на стыке
И приду к Тебе в края иные,
В светлый терем Вечного Владыки, —
Ты прими меня, прости, помилуй,
Дай мне стать зарёй, небесной сенью.
А пока что, Боже, дай мне силы
И любви. И кротости — терпенью.
А женщина уходит от тебя
Еще в застолье пьют за вас друзья,
Но от беды грядущей нет спасенья,
И предсказать приход ее нельзя,
Как предсказать нельзя землетрясение.
А ветерок, речную гладь рябя,
Кружит листву над городом окрестным,
А женщина уходит от тебя,
Хотя тебе об этом неизвестно.
Где и когда все сделалось не так,
Уже неважно, поздно лезть на стену,
Вся жизнь твоя, как стершийся пятак,
С ее уходом потеряла цену.
Стремись вперед, противника дробя,
Бойцовские оттачивая свойства,
А женщина уходит от тебя,
Ей дела нет для твоего геройства.
Она уходит, гений красоты,
На световые наступая пятна,
Ее теперь уже не в силах ты,
Схватив за плечи, повернуть обратно.
И грянут трубы, миру раструба
Еще недавно бывшее секретом,
Что женщина уходит от тебя,
И жизнь твоя кончается на этом.
Как часто на весы человеческих отношений тяжелым грузом ложится честность. От слова этого мелким бисером осыпаются вопросы, а я сижу возле весов, собираю их и сплетаю в нить. Честность не для дураков, честность сильно граничит с иными качествами. Человек, который честно говорит всю правду, озвучивает каждую свою мысль — дурак. Это грань честности с пониманием. Словом можно обидеть и обрадовать, словом можно вернуть к жизни и убить. Честным словом. Пойми собеседника, отрежь тактичностью лишнее, умей не соврать, но промолчать. Научись чувствовать важность и ценность молчания, ловить сердцем те моменты, когда оно становится необходимостью. А фраза: «нет, я же честный, я все равно скажу» на проверку оказывается банальным эгоизмом, лишенным понимания. Повадки дурака. Но страшнее дураки не бестактные, а те, которые извратили иную грань, грань честности с истиной. Мы говорим не столько правду, сколько то, что правдой считаем. Во что верим. Самообман, искажающий неокрепшие умы в формате честности. «Я верю, что завтра конец света и для спасения нужно пойти и сжечь себя на площади, я расскажу об этом тринадцатилетнему подростку я буду честным, я буду говорить правду». В менее глобальном варианте такая глупость ложится в основу принципа «сломанного телефона», с которым мы регулярно сталкиваемся в повседневной жизни. Чтобы быть честным, нужна уверенность в том, что твои слова это истина в последней инстанции. И это тоже повадки дурака. А мудрость сводит честность к формулировке «я считаю, что» и к умению допускать иной взгляд на привычные вещи. Она сводит на нет желание навязать свое мнение другим, оставляя право решать самостоятельно, во что верить. Так будем честными, друзья мои, и становясь ими, научимся постигать и понимание, и мудрость.
— О девушка, сжалься надо мной! — продолжал священник. — Ты мнишь себя несчастной! Увы! Ты не знаешь, что такое несчастье! О! Любить женщину! Быть священником! Быть ненавистным! Любить ее со всем неистовством, чувствовать, что за тень ее улыбки ты отдал бы свою кровь, свою душу, свое доброе имя, свое спасение, бессмертие, вечность, жизнь земную и загробную; сожалеть, что ты не король, не гений, не император, не архангел, не бог, чтобы повергнуть к ее стопам величайшего из рабов; денно и нощно лелеять ее в своих грезах, в своих мыслях — и видеть, что она влюблена в солдатский мундир! И не иметь ничего взамен, кроме скверной священнической рясы, которая вызывает в ней лишь страх и отвращение! Изнемогая от ревности и ярости, быть свидетелем того, как она расточает дрянному, тупоголовому хвастуну сокровища своей любви и красоты. Видеть, как это тело, формы которого жгут, эта грудь, такая прекрасная, эта кожа трепещут и розовеют под поцелуями другого! О небо! Любить ее ножку, ее ручку, ее плечи; терзаясь ночи напролет на каменном полу кельи, мучительно грезить о ее голубых жилках, о ее смуглой коже — и видеть, что все ласки, которыми ты мечтал одарить ее, свелись к пытке, что тебе удалось лишь уложить ее на кожаную постель! О, это поистине клещи, раскаленные на адском пламени!
— У меня был товарищ, который тоже спрашивал меня о смысле жизни, — сказал Виталий, — перед тем как застрелиться. Это был мой очень близкий товарищ, очень хороший товарищ, — сказал, часто повторяя слово «товарищ» и как бы находя какое-то призрачное утешение в том, что это слово теперь, много лет спустя, звучало так же, как раньше, и раздавалось в неподвижном воздухе пустынного парка. — Он был тогда студентом, а я был юнкером. Он всё спрашивал: зачем нужна такая ужасная бессмысленность существования, это сознание того, что если я умру стариком и, умирая, буду отвратителен всем, то это хорошо, — к чему это? Зачем до этого доживать? Ведь от смерти мы не уйдём, Виталий, ты понимаешь? Спасения нет. — Нет! — закричал Виталий. — Зачем, — продолжал он, — становиться инженером, или адвокатом, или писателем, или офицером, зачем такие унижения, такой стыд, такая подлость и трусость? — Я говорил ему тогда, что есть возможность существования вне таких вопросов: живи, ешь бифштексы, целуй любовниц, грусти об изменах женщин и будь счастлив. И пусть Бог хранит тебя от мысли о том, зачем ты всё это делаешь. Но он не поверил мне, он застрелился. Теперь ты спрашиваешь меня о смысле жизни. Я ничего не могу тебе ответить. Я не знаю.
Это китайская притча.
Как-то раз двое монахов гуляли по саду даосского монастыря. Вдруг один из них увидел на их пути ползущую по земле улитку. Второй монах, его духовный брат, по недосмотру чуть было не раздавил ее, но первый монах вовремя его остановил. Он нагнулся и поднял животное. «Смотри, мы чуть не убили эту улитку. А ведь это животное представляет жизнь и через нее Дао, которому надо следовать. Эта улитка должна жить и продолжать циклы реинкарнации». И он осторожно выпустил улитку в траву. «Глупец! — рассердился другой монах. — Спасая эту никчемную улитку, ты подвергаешь угрозе грядки с салатом, которые выращивает наш садовник. Ради спасения жизни какой-то улитки ты уничтожаешь труды одного из наших братьев».
За их спором с любопытством наблюдал третий монах, который оказался поблизости. И поскольку они не могли прийти к согласию, первый монах предложил: «Давай обратимся с этим вопросом к нашему настоятелю, он мудрый, пусть он и решит, кто из нас прав», — и они отправились к настоятелю, с ними отправился и третий монах, которого заинтересовал этот спор. Первый монах рассказал, как он спас священную жизнь, которая вмещает тысячи будущих или минувших существований. Настоятель слушал, кивая головой, потом объявил: «Ты прав, так и надо было поступить». Второй монах возмутился. «Как же так? Разве хорошо спасти улитку, которая обгладывает овощи? Улитку надо было раздавить, и спасти огород, который каждый день дает нам вкусную пищу! » Настоятель выслушал, кивая головой, и сказал: «Это верно. Так и надо было поступить. Ты прав». Тогда третий монах, который до сих пор молчал, возмутился: «Но их точки зрения противоположны! Разве оба они могут быть правы? » Настоятель долго смотрел на него. Потом покачал головой и сказал: «Это верно. И ты тоже прав»
— Представь, что за кроличьим племенем гонится один обобщённый удав. < > А до реки ещё осталось около ста прыжков. Так вот, имеет ли право вожак, чтобы взбодрить выбившихся из сил, воскликнуть: «Кролики, ещё одно усилие! До реки только двадцать прыжков!»?
— Я полагаю, имеет, — сказал Возжаждавший, стараясь представить всю эту картину, — потом, когда они спасутся, он им объяснит, в чём дело.
— Нет, — сказал Задумавшийся, — так ошибались все преобразователи. Ведь задача спасения кроликов бесконечна во времени. Перебежав реку, кролики получат только передышку. Наш обобщённый удав найдёт где-нибудь выше или ниже по течению переброшенное через реку бревно и будет продолжать преследование. Ведь удав у нас обобщённый, а любителей крольчатины всегда найдётся достаточно
— Значит, я так думаю, надо сохранить право на ложь для самого лучшего случая?
— Нет, — сказал Задумавшийся, — такого права нет. Как бы ни были кролики благодарны своему вожаку за то, что он взбодрил их своей ложью, в сознании их навсегда останется, что он может солгать. Так что в следующий раз сигнал об опасности они будут воспринимать как сознательное преувеличение. Но и вожак, солгав во имя истины, уже предал истину, он её обесчестил. И насколько он её обесчестил, настолько он сам её не сможет уважать Она его будет раздражать
Далее, Св. Татеваци грех делит на вольный и невольный, и приводит их различия. Невольно грешивший похож на человека, сбившегося с дороги, но вскоре возвратившегося. А вольно грешивший чем дальше идет, тем дальше сбивается с пути и не может вернуться на дорогу. Невольно грешивший похож на больного, а другой на мертвеца. Невольно грешивший слушает наставления и оставляет грех, а другой нет. Невольно грешивший грешит с печалью, имея страх Божий и надежду на спасение. А вольно грешивший грешит с радостью, не имея страха, ибо потерял надежду. И именно такие люди виновником своих грехов считают Самого Бога: «соделал нас, что желаем, поэтому и блудим; соделал гневливыми, поэтому и убиваем». «Ложные сии причины, — говорит Св. Татеваци, — ибо Бог, все то, что вложил в человека, ради добра вложил; и мы сами изменяем во зло». Вложил в нас «разум», чтобы им познавать и избирать Бога, а мы избираем зло. Дал «гнев», для того чтобы гневаться на зло, а мы, изменяя это, гневаемся на заповеди. Так и дал нам «вожделение» ради добра, а мы желаем злое. Итак, Бог дал нам все доброе и умеренное, а мы все делаем без меры с излишеством.
Но эта вдруг накатившая грусть не проходит и вспоминается детство, такое хрупкое, крохотное и беззащитное детство, но от этого оно становится ещё ближе мне и дороже, да и у других тоже было такое, наверное ...
Погост, и три креста стоят,
Три бабушки мои родные.
И словно на меня глядят
Их старческие лики, как живые.
Их руки гладят мне лицо,
Их руки почерневшие в работе.
И знают эти руки, как же тяжело
Творить добро, не думая о славе и почёте.
Три женщины, три жизни, три судьбы -
Война, разруха, «безмужичье», голод,
И верстовые чёрные столбы,
Эпохи той суровый мрачный холод.
Воспоминания и эти одинокие кресты
Всё, что осталось у меня от детства.
Три женщины, три жизни, три судьбы –
И скорбь моя, и от печали средство.
Болит душа, и три креста стоят,
Напоминание о счастье и веселье.
И сердце, этой памятью живя,
Оттаяло, как в вешние капели.
И зазвучали звонко бубенцы,
Как в тот уже далёкий день весенний.
Три женщины, три жизни, три судьбы -
И боль моя, и от беды спасенье.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Спасение» — 435 шт.
