Цитаты

Цитаты в теме «сущность», стр. 28

Со:-Этот парень как ребёнок. Если он не поиграет со своим телефоном, то не сможет успокоиться.
Мато:-Кто это ребёнок?
Со:-Ты-ребёнок, вот я и зову тебя ребёнком!
Мато:-Что за ребёнок? Я люблю Море Диснея больше, чем Диснейленд, так что я почтенный взрослый!
Со:-Какая часть Моря Диснея взрослая?
Мато:-Ну, ты можешь пить пиво. Я люблю Даффи, персонаж, который может личить взрослых.
Со:-Даффи-не персонаж, который может личить взрослых. Тебе бы следовало понимать вместо этого горе Пиннокио.
Мато:-Ты понимаешь всю сущность Даффи?
Со:-Даффи-всего лишь Даффи. Он ничем не отличается от того, что любят дети!
Мато:-Тебе стоит разок попробовать обнять Даффи!
Со:-Я его уже обнимал.
Мато:-Обнимал?
Хозяин казино:-Заткнитесь! Даффи то, Даффи это. Просто замолчите.
Мато:-Хех. А какое горе было у Пиннокио?
Со:-Ты даже этого не понимаешь Дурак.
Дамы и господа, фильм, который вы сейчас увидите — фильм ужасов, со всем упадничеством, присущим этому жанру. Это не произведение искусства. Сегодня искусство почти мертво, его заменило некое рекламное отображение лица Нарцисса в зеркале воды. Можно воспринимать этот фильм как посвящение Эдгару По, у которого я позаимствовал некоторые мотивы, и Mаркизу Де Саду, которому этот фильм обязан богохульством и всеми ниспровергающими идеями. В сущности, фильм предлагает идеологическую дискуссию о том, как управлять сумасшедшим домом. В принципе, существует два способа это делать. Оба в равной степени экстремальны. Один поощряет абсолютную свободу, другой, старый и опробованный, — абсолютный надзор и наказание. Но есть и третий метод, который комбинирует и обобщает худшие стороны двух первых. Это сумасшедший дом, в котором мы живем.
Я всё помышлял о том: кто это за меня когда-нибудь помолится? Есть ли в свете такой человек? Милый ты мальчик, я ведь на этот счет ужасно как глуп, ты, может быть, не веришь? Ужасно. Видишь ли: я об этом, как ни глуп, а всё думаю, всё думаю, изредка, разумеется, не всё же ведь. Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру. Ну вот и думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего? Железные? Где же их куют? Фабрика, что ли, у них какая там есть? Ведь там в монастыре иноки, наверно, полагают, что в аде, например, есть потолок. А я вот готов поверить в ад только чтобы без потолка; выходит оно как будто деликатнее, просвещеннее, по-лютерански то есть. А в сущности ведь не всё ли равно: с потолком или без потолка? Ведь вот вопрос-то проклятый в чем заключается! Ну, а коли нет потолка, стало быть, нет и крючьев. А коли нет крючьев, стало быть, и всё побоку, значит, опять невероятно: кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат, то что ж тогда будет, где же правда на свете? Il faudrait les inventer (Их следовало бы выдумать — франц.), эти крючья, для меня нарочно, для меня одного, потому что если бы ты знал, Алеша, какой я срамник!..
— Да, там нет крючьев, — тихо и серьезно, приглядываясь к отцу, выговорил Алеша.
— Так, так, одни только тени крючьев. Знаю, знаю. Это как один француз описывал ад: «J'ai vu l'ombre d'un cocher, qui avec l'ombre d'une brosse frottait l'ombre d'un carrosse» («Я видел тень кучера, которая тенью щетки чистила тень кареты» — франц.).