Цитаты в теме «ум», стр. 49
Составлять свое суждение.
Особенно в делах важных. Глупцы губят себя тем, что не размышляют; неспособные понять и половины дела, не умея предвидеть ни вреда, ни выгоды, не могут они надлежащее действовать; они придают много веса вещам маловажным и мало веса — весьма важным, оценивая все наоборот.
Многие же не теряют разума лишь потому, что его не имеют. Есть вещи, в которые должно проникать глубоко и хранить их в недрах своего ума. Мудрый составляет суждение обо всем, но особенно вникает в то, в чем есть глубокий и высший смысл, ибо полагает, что там есть больше, чем он предполагает. Так размышление проникает дальше первоначального суждения. Всего Вам хорошего.
В мыслях с меньшинством, в речах с большинством.
Желание плыть против течения столь же чуждо здравомыслию, сколь опасно. Только Сократ мог на это отважиться. Несогласие воспринимается как оскорбление, ибо отвергает мнение других; число недовольных множится, одни будут хвалить то, что ты осуждаешь, другие будут стоять за тех, кто хвалит.
Истина — удел немногих, заблуждение же обычно и повсеместно. По речам на площади не узнаешь мудреца — не своим голосом он там говорит, а голосам людской глупости, хоть бы в душе с ней не соглашался. Благоразумному не менее противно быть оспариваемому, чем самому спорить: он охотно выслушивает мнение другого, но не толпы. Мысль свободна, над нею нельзя и не должно чинить насилие. Пусть же укроется она в святилище молчания, а если и явится на свет, то лишь для избранных умов.
Пой свои песни, пей свои вина герой.
Ты опять видишь о том, что всё впереди.
Стоя на крыше ты тянешь руку к звезде,
И вот она бьётся в руке, как сердце в груди.
Что теперь делать с птицей далёких небес,
Ты смотришь сквозь пальцы, но свет слишком ярок и чист,
И звезда говорит тебе: «Полетим со мной!»,
Ты делаешь шаг, но она летит вверх, а ты вниз.
Но однажды тебе вдруг удастся подняться наверх,
И ты сам станешь одной из бесчисленных звёзд,
И кто-то снова протянет тебе ладонь,
А когда ты умрёшь, он примет твой пост!
Давай поговорим о нас,
О том, что март — почти весна,
У этих откровенных глаз
Большой талант — сводить с ума
Они как будто влюблены,
Но не расскажут ничего,
Я слишком долго ждал весны
И возвращения твоего
В душе как будто тишь и гладь,
А жизнь — мышиная возня,
Ну кто сказал, что мне плевать —
С кем ты моталась без меня
В потёмках мартовских ночей,
Как и в тебе, не видно дна,
С твоим талантом быть ничьей
Ты не умеешь быть одна
Горчащий привкус губ шальных
И чуть охрипший голос твой,
Ты можешь выносить святых,
Но не умеешь быть святой
Ты можешь напоить в умат,
Ты можешь быть такой, как все,
Но жизнь — сложней, чем этот март,
Чтоб ты осталась насовсем.
Март в твоих глазах синее-синего,
Даже если дождь канючит с крыш,
Солнце ты моё необъяснимое,
Как понять – о чём ты так молчишь
То молчим, то душу пачкой комкаем,
Заводя полночный разговор,
Горе ты моё кисейно-тонкое,
Что ж тебе не спится до сих пор
С этой синевою неразгаданной
Каждый новый день - то вплавь, то вброд,
Тот, кто до меня тебя укладывал,
В этой жизни вряд ли что сечёт
За окном то вьюга, то распутица,
Глупая шальная кутерьма,
Как понять – куда и кем он крутится –
Мир, где так легко сойти с ума
Оттого, что жизнь чуть ярче кажется -
С этой неспокойной синевой
Спи и пусть к чертям собачьим катится
Всё, что было в ней до нас с тобой.
У меня в душе есть маленькое кладбище людей, которые были мне дороги. Они умерли "понарошку",но для меня навсегда. На нем похоронена школьная подруга, предавшая меня и моя первая любовь иногда я хожу по аллейкам, останавливаюсь около могилок, кладу цветы и прохожу мимо. Кладбище внутри меня. О нем никто не знает. На нем не растут сорняки и не гадят бомжи, здесь всегда чисто и красиво. Здесь лежат люди, которые были мне дороги. Иногда я встречаю их на улице, разговариваю и иду дальше, мне не больно. Они мертвые для меня. Я похоронила их, что бы ни было больно и обидно, чтобы ни отворачиваться на улице, и не говорить гадостей. О мертвых плохо не говорят. Чем ближе человек, тем тяжелее хоронить. Я любила тебя но так будет спокойно, так не будет больно. Я поплачу, приду на могилку, я тебя никогда не забуду, но ты умер. извини. А я продолжаю жить.
Ты слышал - она сумасшедшая?
Ты слышал — она обезумела? — Верь.
Наверное, более тысячи дней,
Точнее — три года в ней мечется зверь
Затравленный, в сумраке полутеней.
Зверь облик меняет — то робкая лань
С глазами-озёрами, полными слёз,
В тот миг ей любовь подает нежно длань,
И чудится дивная речка и плёс
То дикой волчицей становится вмиг,
Ощерившись, воет с тоской на луну,
И вой переходит на сдавленный крик,
Ей плохо — попала в твою западню.
Ты слышал — она сумасшедшая? Да?—
Ещё не совсем только сходит с ума,
В ней зверь поселился, такая беда,
То лань, то волчица. За светом — вновь тьма.
Но знаешь, вдали не погас огонёк,
Горящего сердца живая свеча.
Пока не дотлеет фитиль у неё -
Останется зверь в ней калифом на час
Не за горами, близится Зима.
Что не сбылось, тому уже не сбыться.
Но хочется еще сводить с ума,
И хочется подкрашивать ресницы.
Чтоб вслед смотрели, глаз не отводя,
Заставив вновь в несбыточное верить,
И молодость, в былое уходя,
Чтоб за собой не закрывала двери,
Чтоб снова чьи-то головы кружить,
Любимой и желанной оставаться,
И чтобы вдруг понять, что жажда жить
Еще безумней в пятьдесят, чем в двадцать.
Как жаль, что время не вернуть назад,
И в волосах уже мелькает проседь.
И пусть уже не двадцать-пятьдесят,
Еще сильнее сердце ласки просит.
Пускай года, как ласточки, летят,
Зависит возраст женщины от духа:
Быть можно молодой и в пятьдесят,
А можно жить и в двадцать, как старухa.
Насмотревшись историй невыносимых,
Я взываю в космическую дыру:
Защити меня, Господи, от любимых,
От всего остального я не умру.
Только самые близкие рвут на части
Если выпадет случай. Так дай же мне
Анти спам на подделку людского счастья,
И окопчик поглубже в любой войне.
Дай мне мудрости, отче, за нож не браться,
Если близкий ударит под грудь ножом.
Научи меня, Господи, так сдаваться,
Чтоб не помнить предательств и лжи потом.
Изогни полукругом мои дороги,
Если видишь, что ждет меня суд людской.
Этот суд самый страшный и самый строгий,
И нечестный. Позволь мне увидеть твой.
Ну, а если сценарий давно написан,
И таких поворотов не избежать —
Оберни меня, Господи, бурым лисом,
И шепни мне на ушко, куда бежать
Чтобы эти, что лупят друг друга сдуру,
По друг другу палят из своих стволов
Не сумели поймать меня, сдернуть шкуру,
И на шапки пустить для своих голов.
По что гордится земля и пепел (Сир. 10, 9)? Что надмеваешься, человек? Что слишком хвалишься? На какую мирскую славу и богатство ты надеешься? Пойдём, прошу тебя, ко гробам и увидим совершающиеся там таинства, увидим разрушившееся естество, изъеденные кости, сгнившие тела. Если ты мудр, поразмысли, и если разумен, скажи мне: кто тут царь и кто простолюдин, кто благородный и кто раб, кто мудрый и кто неразумный? Где тут красота юности, где привлекательный взгляд, где миловидные очи, где прекрасный нос, где розовые уста, где цвет ланит, где блестящее чело? Не всё ли прах? Не всё ли пепел? Не всё ли персть? Не всё ли червь и зловоние? Не всё ли тление? Имея всё это в уме и помышляя о нашем последнем дне, обратимся, братия, пока есть у нас время, с нашего пути, по которому мы блуждали.
Я умру здесь. Исчезнут все частицы, из которых я состояла. Все-все. Кроме одной. Одной частицы. Она маленькая и хрупкая. Но она — единственное, ради чего стоит жить. Её нельзя терять, нельзя от нее отказываться, нельзя позволить им отнять ее у нас. Я надеюсь, что ты сумеешь отсюда выйти, как надеюсь, что мир в конце концов изменится к лучшему. Но больше всего я надеюсь на то, что ты поймёшь, когда прочтёшь вот эти слова, хотя я не знаю, кто ты, хотя я никогда тебя не увижу, не буду смеяться с тобой, плакать с тобой, целовать тебя, я тебя люблю. Всем своим сердцем, я люблю тебя.
Почему детский мир простой и понятный, в нем все разрешается, а в мире взрослых одни запреты? Запреты на подлинные чувства, на фантазии, на смех в тот момент, когда тебе хочется смеяться, а не когда это можно или ты должен, в стиле тупейших ситкомов.
Ребенок открыт всему новому, ему все интересно. Но мы взрослые с малых лет его ограждаем и запрещаем: нельзя, подожди, ты еще маленький, не твоего ума дело, подрастешь — узнаешь.
Дети тычутся во все углы, как слепые котята, ничего не понимая. Сотни раз изранившись о них, наконец понимают что к чему и становятся взрослыми, переполненными комплексами и страхами.
— Когда король Лир умирает в пятом акте, знаешь что написал Шекспир? Он написал: «он умер». И все. Ни слова больше. Ни фанфар, ни метафор, ни красивых финальных слов. Кульминация самого блестящего шедевра драматической литературы — это слова «он умер». Сам гений Шекспир не придумал ничего лучше. И каждый раз, когда я читаю эти два слова, меня переполняет глубокая печаль, но я знаю что грустить это нормально, и не из-за слов «он умер», а из-за жизни, которая предшествует этим словам. Я прожил все свои пять актов И я не прошу тебя радоваться моему уходу, я прошу лишь перевернуть страницу и продолжить читать. И пусть начнётся другая история. И, если кто-то спросит, что стало со мной, расскажи мою жизнь во всей красе и закончи простым и скромным «он умер» Такова жизнь, ничего не поделаешь. Выше голову!
Я никогда не боялся денег и известности. Головокружение у меня может вызвать сознание того, что все это, в сущности, ничего не значит. Подобную ясность сознания я называю «раком ума». Оно-то и укрепляет мое убеждение, что все это лишь карточный домик, ветер. Шоу-бизнес. Что я не заслуживаю всего мною достигнутого. Насколько справедливо все это? У меня есть определенный взгляд на вещи и людей. С моей точки зрения, заслуженные люди это не актеры, певцы, художники, а те, кто всю свою жизнь посвящает добру, оставаясь по большей части никому не известным.
В моем доме – две двери. Одна вход, другая выход. По другому никак. Во вход не выйти; с выхода не зайти. Так уж устроено. Люди входят ко мне через вход – и уходят через выход. Существует много способов зайти, как и много способов выйти. Но уходят все. Кто-то ушел, чтобы попробовать что нибудь новое, кто-то – чтобы не тратить время. Кто-то умер. Не остался – никто. В квартире моей – ни души. Лишь я один. И, оставшись один, я теперь всегда буду осознавать их отсутствие. Тех, что ушли. Их шутки, их излюбленные словечки, произнесенные здесь, песенки, что они мурлыкали себе под нос, – все это осело по всей квартире странной призрачной пылью, которую зачем-то различают мои глаза.
Иногда мне кажется – а может, как раз ОНИ-то и видели, какой я на самом деле? Видели – и потому приходили ко мне, и потому же исчезали. Словно убедились в моей внутренней нормальности, удостоверились в искренности (другого слова не подберу) моих попыток оставаться нормальным и дальше И, со своей стороны, пытались что-то сказать мне, раскрыть передо мною душу Почти всегда это были добрые, хорошие люди. Только мне предложить им было нечего. А если и было что – им все равно не хватало. Я-то всегда старался отдать им от себя, сколько умел. Все, что мог, перепробовал. Даже ожидал чего-то взамен Только ничего хорошего не получалось. И они уходили. Конечно, было нелегко. Но что еще тяжелее – каждый из них покидал этот дом еще более одиноким, чем пришел. Будто, чтоб уйти отсюда, нужно утратить что-то в душе. Вырезать, стереть начисто какую-то часть себя Я знал эти правила. Странно — всякий раз, когда они уходили, казалось, будто они-то стерли в себе гораздо больше, чем я Почему всё так? Почему я всегда остаюсь один? Почему всю жизнь в руках у меня остаются только обрывки чужих теней? Почему, черт возьми?! Не знаю Нехватка данных. И как всегда — ответ невозможен.
— Чувство вины — это все равно что мешок тяжелых кирпичей, да сбрось-ка их с плеч их долой А для кого ты таскаешь все эти кирпичи? Для Бога? В самом деле, для Бога? Так позволь открыть тебе маленький секрет про нашего Бога. Ему нравиться наблюдать, он большой проказник: он дает человеку инстинкт, дарит этот экстраординарный подарок, а потом, ради развлечения для своего ролика космических трюков, устанавливает противоположные правила игры. Это самый жестокий розыгрыш за все минувшие века: смотри — но не смей трогать, трогай — но не пробуй на вкус, пробуй — но не смей глотать И пока ты прыгаешь с одной ноги на другую, что делает он? — хохочет, так что его мерзкая задница вот-вот лопнет от натуги, и он — закомплексованный ханжа и садист, он просто рэкетир, и поклоняться такому Богу — никогда.
— Лучше царствовать в Аду, чем служить на небесах?
— А почему нет? Здесь, на земле, я погружен в ее заботы с сотворения Мира, я приветствовал каждую новинку, которую мечтал заполучить человек, я помогал ему во всем и никогда не осуждал. Более того, я никогда не отвергал его, несмотря на все его недостатки; я фанатично влюблен в человека; я гуманист, быть может, последний на Земле. Кто станет отрицать, если только он не выжил из ума, что двадцатый век был исключительно моим веком! Ведь этот век, Кевин, от альфы до омеги, мой; я достиг апогея силы; теперь мой звездный час, наш звездный час
Быть слугой — это не что иное, как следовать за своим господином, доверяя ему решать, что хорошо и что плохо, и отрекаясь от собственных интересов. Если найдется всего два или три человека подобного рода, владению господина ничто не грозит.
Если посмотреть на мир, когда все идет так, как следует, то можно увидеть много людей, которые оказываются полезными своей мудростью, интуицией и ловкостью. Однако, если господин удалится от дел или предпочтет жизнь в уединении, найдется много людей, которые быстро отвернутся от него и поспешат втереться в доверие к тому, кто в этот момент находится на вершине славы. О таком даже неприятно думать. И люди высокого звания, и те, кто занимает низкое положение, умудренные и опытные, полагают, что именно они работают так, как это надлежит делать; но, когда доходит до того, чтобы отдать свою жизнь за своего господина, у всех начинают дрожать колени. Это довольно стыдно. Тот факт, что в такие времена бесполезным человек часто становится воином, которому нет равных, объясняется тем, что он уже давно отдал свою жизнь своему господину и стал с ним единым целым. Пример тому был, когда умер Мицусигэ. Я оказался его единственным преданным слугой. Остальные не последовали моему примеру. Надменные, самоуверенные аристократы всегда отворачиваются от человека, как только смерть закрывает его глаза. Говорят, что в отношениях между господином и слугою, связанных обязательством, важна преданность. Хотя может показаться, что сохранить преданность — это недостижимая вещь, на самом деле она перед глазами. Осознав это однажды, в тот же миг станешь отличным слугой.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Ум» — 4 957 шт.
