Цитаты в теме «глубина», стр. 34
Хоть головой об стену бейся,
Но помни заповедь одну:
Солгав другому, не надейся,
Что он один пойдёт ко дну.
Не потирай в надежде руки,
Обманом выгоду стяжав...
Пройдёшь ты неземные муки,
На взлёте ложь не задержав.
Ты не один такой премудрый,
И на тебя найдётся лжец!
В недобрый час иль злое утро
Придёт расплата наконец.
И тот, кому солгал ты подло,
Прострелит дно твоей судьбы.
И жуткий страх подкатит к горлу.
И волос встанет на дыбы...
И хоть ори, сорвавши глотку,
Прося простить твою вину,
Он твою тонущюю лодку
Веслом направит в глубину.
Хорошо — нельзя писать!
Надо все-таки стараться,
Чтоб нашлось, к чему придраться,
Чтоб сыскалось, что ругать!
Есть ли прок от совершенства?
Ведь обычно перед ним,
Цепенея от блаженства,
Мы, безмолвные, стоим.
Скажет вам «спасибо» критик?
Не свинью ли подложить
Вы ему тайком хотите,
Вынуждая вас хвалить?!
Ведь ревнивые коллеги
Заподозрить в нем вольны
И прорехи в интеллекте,
И нехватку глубины!
Так что время зря не тратьте,
Создавая идеал,
Лучше критику потрафьте:
Пусть покажет свой запал!
Пусть воспользуется правом
Раздолбать и так и сяк!
Больше шуму — больше славы,
Это тоже — не пустяк!
Пророки миллионы лет
Всечасно видят судьбы,
Идущие на божий свет
С рождения подсудны.
Без равенства души — тоска,
Пространство слышит мысли,
У безразличия пелена —
Нет жалости, нет жизни.
Есть пустота, но, что страшней,
У бездны — молчаливость,
Средь многоликости теней
Жизнь прячется стыдливо.
У смерти миллионы лиц,
Жизнь повторяет вечность,
Опустошением гробниц
Зло ищет путь конечный.
Мгновенье заполняет мир,
У власти сила солнца,
Кто ведает, тот ощутил
Мрак в глубине колодца.
Мир осенён из глубины небес
Смирением и светлою тоскою.
Струится благодать в поля и лес,
Над руслом, полным света и покоя.
Спаси меня земля! Я так устал,
Живя во зле. Я болен жаждой мщения,
А от тебя исходит доброта.
Прости меня и научи прощенью.
Учи виниться и прощать другим,
Идти с улыбкой к незнакомым людям.
И старые от пустятся грехи,
И, может, новых – никогда не будет.
Как подшутила надо мной судьба!
Ведь я из мутной лужи у колодца
Напился веры в то, что жизнь – борьба,
Но жить – куда труднее, чем бороться!
Борьба И местью подменили честь,
И умер дивный звук в кромешном гуле.
Мир жив не потому, что бури есть,
А потому, что утихают бури!
Идущим по слезам да по крови
Вовек не суждено дойти до счастья.
Не противостоянию, а согласию
Учи меня земля, учи любви.
Заберите меня далеко-далеко,
Где никто никогда не догонит,
Где никто никогда не посмеет меня
Ни обидеть, ни даже любить.
Там по небу течёт молоко облаков
И катается солнце в ладони,
Там почти не бывает лихого огня
И пустых беспричинных обид.
Отпустите меня — в тишину, в глубину,
К синим скалам и мхам бородатым.
Там осенние листья, как золото, днём,
Тёмной ночью — как солнечный свет.
Там никто никогда не считает минут,
Там не время, а слово «когда-то».
Там никто никогда не напомнит о нём,
Потому что там прошлого нет.
Сойти с ума,
В руках твоих расплавившись,
Пылают щеки в облаке смущения.
И я сама,
С собой пытаюсь справиться,
И у себя сама прошу прощения.
И голос твой
Из глубины сознания,
Меня влечет, и кружится Вселенная.
Наше с тобой
Нарушит тишину признание.
И станет все вокруг – второстепенное.
Твои глаза
В моих – как отражение.
Сплетение рук и вены разрываются.
Хочу сказать
Мне дорого мгновение,
Когда друг к другу души прикасаются.
Тебе безоговорочно
Я верю. Пальцы мои тонкие
Дорожки пишут на твоих лопатках.
Сквозь шторы
Ночь поет нам песни звонкие,
И лунный свет согреется в постельных складках.
Запястья жжет,
Эмоции пульсируют.
Сознание плещется, и мы как подневольные.
За годом год,
Друг с другом мы вальсируем
И поцелуй в висок становится контрольным.
Сойти с ума,
В руках твоих расплавившись,
Пылают щеки в облаке смущения.
И я сама,
С собой пытаюсь справиться,
И больше не хочу просить прощения .
Никогда не забуду выражение лица привратника иерусалимской мечети Купол Скалы, когда я легкомысленно предложил, чтобы он пренебрег каким-то календарным запретом и пустил меня внутрь. Его лицо, до этого прохладно-приветливое, превратилось в маску, и эта маска заявляла, что он теперь имеет полное право убить и меня, и мою жену, и моих детей. Я понял тогда, что выражение «глубоко верующий» — грубое надругательство над понятием глубины. Нельзя назвать что-то глубоким только потому, что это единственное, что есть в наличии; скорее это глянец, прикрывающий пустоту.
Что только под снегом нет.
Зато на снегу всегда красиво!
Она, как Ева, изгнана из Рая,
Босиком вошла в зиму,
Закутавшись в вуаль метели,
Но шепчет все равно: " Люблю!»
Разбито сердце, уж не склеишь,
Душу познала глубину,
Загадку каждый здесь имеет,--
Два яблока, пылающих в снегу
Две капли крови, два осколка сердца,
Трагедией, оборванный роман,
Она была его невеста,
Она не знала, что жизнь есть балаган
Резвые кони, в лентах, с бубенцами,
Умчали свадьбу рано по утру,
Никто и не заметил, как кричали,
Два яблока, пылающие в снегу.
Я смотрю на Тебя
Я смотрю на Тебя, не веря своим глазам.
Одиночество рушится. Снимки меняют четкость.
Я - твой личный поэт. Ты — мой опустевший зал,
Мои сны и кулисы. И время сейчас течет, как
Как в замедленном фильме. Второй поцелуй решил.
Руки каются собственным рифмам. Они — живые,
Эти шрамы вдоль талии. До глубины души.
Мои губы теряются, переходя на «Вы»,
И я смотрю на Тебя. Смотрю на Тебя затем,
Чтобы чувствовать взглядом, как волю теряет сила:
Это правильно. — То, что Ты без меня пустел.
В изобилии тел. Это всё, о чем я просила.
Сильнее всего разъединяет людей степень и характер их чистоплотности. Тут не поможет ни порядочность, ни взаимная полезность, ни добрые желания по отношению друг к другу. Какой в этом смысл, если люди «не выносят запаха друг друга»! Высший инстинкт чистоплотности уединяет обладающего им человека, точно святого: потому что святость и есть высшее одухотворение названного инстинкта. Понимание неописуемого счастья очищения, пламенность и жажда, которая постоянно влечет душу от тьмы к свету, от «скорби» к прояснению, блеску, глубине, изысканности, эта благородная склонность отмечает человека и в то же время уединяет его. Сострадание святого есть сострадание к грязи человеческого, слишком человеческого. Существуют ступени и высоты, когда само сострадание ощущается им, как загрязнение, как грязь.
Все люди делятся на две группы. Когда им везет, люди из первой группы считают, что это не просто везение, не просто совпадение. Для них это знак. Доказательство, что там, наверху, кто-то защищает их от напастей. Для людей из второй группы это чистое везение. Удача. Сейчас они с большим подозрением смотрят на появившиеся в небе огни. Для них это ситуация из разряда «50 на 50». Всё может закончиться плохо. А может и хорошо. Но в глубине души они понимают: что бы ни произошло, они могут рассчитывать только на самих себя. И это наполняет их сердце страхом. Да, есть такие люди. Но много и тех, кто относится к первой группе. Они смотрят на эти огни, как на чудо. И в глубине души они понимают: что бы ни произошло, там наверху есть кто-то, кто им поможет. И это наполняет их сердце надеждой.
Этот каменный город спит в руках ветров. В этом городе по тротуарам стучат каблуки красивых женщин с голодным взглядом и алчной жаждой новой любви на поводке. С цепей этого города рвутся в небо корабли, в этот город не возвращаются ушедшие. В этом городе птицы видны по глазам, любящим солнце за нас, в этом городе убийцы видны по группе крове на рукавах. В этом городе Ромео пьет водку и забивает косяк, потому что уже знает, что Джульетта должна умереть. В этом городе все хранят на груди свою собственную петлю и готовы загрызть каждого, кто посмеет измерить глубину страданий и найти дно. В этом городе из тысяч наушников, вставленных в голову, льётся громкая глухота с ритмичным речитативом равнодушия. В этом сумеречном городе прижимается спиной к стене живой человек, роняя скрипку из ослабевших рук. В этом городе подъезды зевают затхлой темнотой, а дети уходят из дома в безнадежном поиске упавших с неба звезд. В этом городе живёшь ты и каждый вечер в тебя заглядывает бездна, а ты куришь в окно и улыбаешься ей, как давней любовнице. Этот каменный город переживёт всех и останется молча стоять памятником всех земных страстей в пространстве смеющейся тишины. Этим городом пахнут мои волосы, этот город отражается в моих зрачках, он бьётся жилами рек и дорог под рубашкой Это город, который я люблю.
Для человека моего темперамента мир таков, что нет ни надежды, ни выхода. Даже, если я напишу книгу, которую хочу написать, ее не примут: я очень хорошо познал своих соотечественников. Даже, если я смогу начать все заново, в том не будет пользы, поскольку в глубине души я не имею желания ни работать, ни стать полезным членом общества. Я сижу и смотрю на дом через дорогу. Он кажется мне не только безобразным и бессмысленным, как все остальные дома на улице, но от длительного рассматривания он вдруг становится абсурдным. Меня убивает сама мысль воздвигнуть приют именно здесь. Сам город убивает меня своей крайней ненормальностью, убивает все в нем: стоки, эстакады, музыкальные ящики, газеты, телефоны, полицейские, дверные ручки, ночлежные дома, экраны, туалетная бумага, все. Все это могло не существовать, при этом мы бы не только ничего не потеряли, мы бы выиграли вместе со всей вселенной. Я наблюдаю за проходящими мимо: не обнаружится ли случайно среди них мой единомышленник? Предположим, я останавливаю кого-нибудь и прямо задаю ему простой вопрос. Предположим, я спрошу его так: «Почему ты живешь так, как ты живешь? »
Мне снится — я тебя уже любил,
Мне снится — я тебя уже убил,
Но ты воскресла в облике ином,
Как девочка на шарике земном
В изгибисто наивной простоте
У раннего Пикассо на холсте,
И попросила, ребрами моля;
«Люби меня!», как «Не столкни меня!»
Я тот усталый взрослый акробат,
От мускулов бессмысленных горбат,
Который знает, что советы — ложь,
Что рано или поздно упадешь.
Сказать мне страшно: «Я тебя люблю»,
Как будто выдать: «Я тебя убью».
Ведь в глубине прозрачного лица
Я вижу лица, лица без конца,
Которые когда-то наповал
Или не сразу — пыткой — убивал.
Ты от баланса страшного бела:
«Я знаю все. Я многими была.
Я знаю — ты меня уже любил,
Я знаю — ты меня уже убил.
Но шар земной не поверну я вспять:
Люби опять, потом убей опять».
Девчонка ты, Останови Свой шар.
Я убивать устал. Я слишком стар.
Но, шар земной ножонками гоня,
Ты падаешь с него: «Люби меня».
И лишь внутри — таких похожих? — глаз:
«Не убивай меня на этот раз!»
Можно разными способами пытаться преодолеть депрессию. Можно слушать органные произведения Баха в церкви Христа Спасителя. Можно с помощью бритвенного лезвия выложить на карманном зеркальце полоску хорошего настроения в виде порошка, а потом вдыхать его через трубочку для коктейля. Можно звать на помощь. Например, по телефону, так, чтобы точно знать, кто именно тебя услышит. Это европейский путь. Надеяться, что можно, что-то предпринимая, найти выход из трудного положения. Я выбираю гренландский путь. Он состоит в том, чтобы погрузиться в черное настроение. Положить свое поражение под микроскоп и сосредоточиться на нем. Когда дело обстоит совсем плохо — как сейчас — я вижу перед собой черный туннель. К нему я и иду. Я снимаю свою дорогую одежду, свое нижнее белье, свой шлем безопасности, оставляю свой датский паспорт и вхожу в темноту. Я знаю, что пойдет поезд. Обшитый свинцом паровоз, перевозящий стронций-90. Я иду ему навстречу. Мне это по силам, потому что мне 37 лет. Я знаю, что в глубине туннеля, под колесами, между шпалами есть крошечный просвет.
И наконец, в этом обострившемся до пределов одиночестве никто из нас не мог рассчитывать на помощь соседа и вынужден был оставаться наедине со всеми своими заботами. Если случайно кто-нибудь из нас пытался довериться другому или хотя бы просто рассказать о своих чувствах, следовавший ответ, любой ответ, обычно воспринимался как оскорбление. Тут только он замечал, что он и его собеседник говорят совсем о разном. Ведь он-то вещал из самых глубин своих бесконечных дум все об одном и том же, из глубины своих мук, и образ, который он хотел открыть другому, уже давно томился на огне ожидания и страсти. А тот, другой, напротив, мысленно рисовал себе весьма банальные эмоции, обычную расхожую боль, стандартную меланхолию. И каков бы ни был ответ — враждебный или вполне благожелательный, он обычно не попадал в цель, так что приходилось отказываться от попытки задушевных разговоров. Или, во всяком случае, те, для которых молчание становилось мукой, волей-неволей прибегали к расхожему жаргону и тоже пользовались штампованным словарем, словарем простой информации из рубрики происшествий — словом, чем-то вроде газетного репортажа, ведь никто вокруг не владел языком, идущим прямо от сердца. Поэтому-то самые доподлинные страдания стали постепенно и привычно выражаться системой стертых фраз.
Наш корабль окружен бескрайней серо-синей равниной, смотреть практически не на что, только пару раз в день далеко на горизонте появляется тонкая белая полоска, но до нее так страшно далеко, что сразу и не поймешь, земля это или продолжение неба. С трудом верится, что под этим плоским, свинцово серым куполом или в глубинах обширного и безразличного ко всему океана может существовать жизнь, что в этом аду кромешном может теплиться чье то дыхание — ведь любое движение в пучине вод столь ничтожно, столь пренебрежимо мало, столь случайно в сравнении с величием океана; в небе же — ни малейших признаков солнца, и воздух кажется полупрозрачным и одноразовым, словно бумажный носовой платок, хотя он все же, в определенном смысле, наполнен светом, и ветер, дующий навстречу нам, летящим в невесомости, все не стихает и не стихает, и за кораблем остается след, голубой, как вода в джакузи, но не проходит и нескольких минут, как след этот вновь растворяется в унылых серых водных просторах. Однажды на небе появляется вполне обычно выглядящая радуга, но ты даже не замечаешь ее, поглощенный размышлениями об огромной сумме денег, которые заработали Kiss этим летом во время своего объединительного турне, или вдруг кит проплывает с правого борта, взмахнув при этом хвастливо хвостом. Когда все вокруг на тебя смотрят, а ты занят мыслями о чем нибудь постороннем, легче верить в то, что тебе ничего не грозит. Но со всех сторон тебя окружает унылая безбрежность, и не попасть под ее влияние за долгих пять дней почти невозможно.
Я не только испытывал законное отвращение, какое чувствует любой нормальный мужчина при виде младенца; я не только был глубоко убеждён, что ребёнок — это нечто вроде порочного, от природы жестокого карлика, в котором немедленно проявляются все худшие видовые черты и которого мудрые домашние животные предусмотрительно обходят стороной. Где-то в глубине моей души жил ужас, самый настоящий ужас перед той непрекращающейся голгофой, какой является человеческое бытие. Ведь если человеческий детёныш, единственный во всём животном царстве, тут же заявляет о своём присутствии в мире беспрерывными воплями боли, то это значит, что ему действительно больно, невыносимо больно. То ли кожа, лишившись волосяного покрова, оказалась слишком чувствительной к перепадам температур, оставаясь по-прежнему уязвимой для паразитов; то ли всё дело в ненормальной нервной возбудимости, каком-то конструктивном дефекте. Во всяком случае, любому незаинтересованному наблюдателю ясно, что человек не может быть счастлив, что он ни в коей мере не создан для счастья, что единственно возможный его удел — это сеять вокруг себя страдание, делать существование других таким же невыносимым, как и его собственное; и обычно первыми его жертвами становятся именно родители.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Глубина» — 719 шт.
