Цитаты в теме «голос», стр. 56
Кто по ночам тебе, мой милый, снится?
Живешь ли ты в мечтах о чудесах?
В руках твоих роскошная синица,
А я — журавль в дальних небесах
С небес я за тобою наблюдаю,
И на себе ловлю твой нежный взгляд,
И сколько раз к другим не улетаю,
Но каждый раз лечу к тебе назад
Лишь ты способен сказку сделать былью,
Лишь ты один ценил мою любовь,
Скажи, зачем ты подарил мне крылья?
Коль так хотел, чтоб я была с тобой
Кто по ночам тебе, мой милый, снится?
И чьи тебя ласкают голоса?
Твой дом — гнездо не любящей синицы,
Мой дом — любовь и боль на небесах
Я ничего тебе не обещаю,
Но без тебя я не могу летать,
Я все тебе заранее прощаю,
Хоть, может, даже нечего прощать
Я лишь сейчас и здесь, я лишь мгновенье,
И очень мало я смогу тебе отдать,
Но я люблю тебя до умопомрачения,
И этим не хочу пренебрегать
Не знаю, кто тебе ночами снится,
Но коль захочешь, только позови,
И твой журавль в руки возвратится,
На крыльях первой, искренней любви.
Если хочешь, чтобы женщина продолжала любить тебя, старайся внушить ей мысль, что ты в восторге от ее красоты. Будет она в красном платье — хвали красное платье, будет она в платье из легкой материи, говори, что оно идет ей. Если на ней золотые украшения, скажи, что лично тебе она дороже золота; если она вздумает надеть костюм из зимней материи, похвали ее за это. Подойдет она в одной рубашке, кричи: «Ты жжешь меня!» и умоляющим голосом проси ее не простудиться. Если ее волосы искусно расчесаны на две косы, восторгайся, что они расчесаны на две косы; если эти волосы завиты, хвали завивку. Восхищайся ее руками в танцах и голосом, когда она поет; если же она перестанет, покажи сожаление, что она рано окончила пение.
Забавно: в детстве у него была на вооружении концепция, которую он так и не смог увидеть во всем великолепии, – он был «исключительно одаренным парнем» – как и мы все, – но так и не понял, в чем заключалась эта одаренность. Он так и не понял, что его долг состоит в совершенствовании характера, преодолении себя, своей культуры, своей семьи, похоти, грубой животной природы, стать тем, кто он есть, и тем, что он есть. Он так и не вырос, так и не сбросил свою первую кожу: он увидел свое призвание в достижении материальных и профессиональных целей. И когда он достиг всего этого, так и не заглушив тот голос, который говорил ему: «Стань собой», он отчаялся и начал жаловаться на то, что его обманули. Даже сейчас он так ничего и не понимает!
Утро крадется медленно, не спеша, свет проникает в ткань, попадает внутрь комнаты, разделенной на первый шаг, на ожидание шороха, на минуту перед прыжком, на тело прыжка, на взмах лапы над спящим, на тонкое покрывало, на искушение первой сойти с ума, сбросить его и все, что оно скрывало, видеть так явственно, тысячами пружин сдерживать дрожь, предчувствуя голос силы в том человеке, что некогда был чужим, но, приручив, проснулся невыносимо близким.
Дыхание. Сотни живых лучей будят тебя,
Теплом проходя сквозь кожу.
Утро лежит, урча, на твоем плече.
Ты его гладишь нежно и осторожно.
Не по заслугам, но по любви воздастся...Не по заслугам, но по любви воздастся каждому, кто коснется да причастится. Кому на роду написано открываться, чьи имена будут вышиты на форзацах размашистым почерком, с теми она случится. В тех она и проявится, сохранится, теми она наполнится и спасется, что ей, самаритянке, сестре, блуднице, что ей, царице мира, в его частицах, если она одна в них и остается? Нам бы к ней прикоснуться, ее добиться, нам бы величием этим преисполняться, но есть у нее такая свобода птицы, такая огромная воля лететь и длиться, что ей ничему не велено изумляться. Нам остается верить да не бояться, страницами ее светлыми становиться. Мы ее послевкусие, мы эрзацы, ее голоса, слова, имена и лица. Ты все еще пытаешься разобраться, да только не измениться.
Кто нас пишет, кто нас сводит, из разных стран собирая, как четки, нанизывая на нить? Я слежу за тобой, смотрю, как твоя игра заставляет меня волноваться и говорить. Я почти разучилась, я же привыкла тут обитать в молчании, в шелковой тишине. Но твой голос я почуяла за версту, потому что этот голос идет ко мне. Ты не будешь мне ни матерью, ни женой, ни подругой - слово за слово, поболтать. Просто сердце наше будет обнажено, наше общее сердце, гулкая темнота. Просто кожа наша будет обожжена, наша общая кожа — жаром звериных шкур мы друг друга будем нежить и пожирать, и сжимать пружиной, силу отдав прыжку. Звери, звери, звери дикие, кровь за кровь, мы вживаемся друг в друга, глаза в глаза Мои тексты скоро станут твоей игрой. Мне тебе придется многое рассказать.
Мне тебе придется многое принести — как добычу гордо бросить к твоим ногам.
Тот, кто пишет нас, заранее все простил. И, похоже, собирается помогать.
Под осень снова мне приснилась ты,
Приятно в холод стелется листва,
Я мял тогда красивые цветы,
Боясь услышать страшные слова.
Ты говорила, любишь не меня,
И голос твой дрожал, и город плыл,
Глаза блестели на закате дня,
И нежно-горьким был октябрьский дым.
Нам всем однажды не сказали: «да»
Когда нам было двадцать с лишним лет,
И разные большие города
Нам зажигали в утешение свет.
И все-таки везде, в любой стране
Лишь золотом блеснёт кленовый лист,
Под осень вспоминаешься ты мне
И самый лучший в мире город Минск.
И разных городов манящий свет
Не обесцветил осени той цвет.
Кому однажды не сказали: «да»,
Тот не однажды был еще любим.
Сияет твоей юности звезда
Над куполом кленово-золотым,
И сохранят года и города
Как нежно-горьким был октябрьский дым.
Царица — иль, может быть,
Только печальный ребёнок, —
Она наклонялась над
Сонно-вздыхающим морем,
И стан её стройный
И гибкий казался так тонок,
Он тайно стремился навстречу
Серебряным зорям.
Сбегающий сумрак.
Какая-то крикнула птица,
И вот перед ней замелькали
На влаге дельфины.
Чтоб плыть к бирюзовым владениям
Влюблённого принца,
Они предлагали свое
И изумрудные спины.
Но голос хрустальный казался
Особенно звонок,
Когда он упрямо
Сказал роковое «не надо»
Царица — иль, может быть,
Только капризный ребёнок,
Усталый ребёнок
С бессильною мукою взгляда.
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.
Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам,- плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.
Твое лицо мне так знакомо, как будто ты жила со мной. В гостях, на улице и дома я вижу тонкий профиль твой.Твои шаги звенят за мною, куда я ни войду, ты там, не ты ли легкою стопою за мною ходишь по ночам? Не ты ль проскальзываешь мимо, едва лишь в двери загляну, полу воздушна и незрима,
подобна виденному сну? Я часто думаю, не ты ли среди погоста, за гумном, сидела, молча на могиле в платочке ситцевом своем? Я приближался — ты сидела, я подошел — ты отошла, спустилась к речке и запела на голос твой колокола. Откликнулись вечерним звоном и плакал я, и робко ждал. Но за вечерним перезвоном твой милый голос затихал. Еще мгновенье — нет ответа, платок мелькает за рекой, но знаю горестно, что где-то еще увидимся с тобой.
Она пришла с мороза, раскрасневшаяся, наполнила комнату ароматом воздуха и духов, звонким голосом и совсем неуважительной к занятиям болтовней. Она немедленно уронила на пол толстый том художественного журнала, и сейчас же стало казаться, что в моей большой комнате очень мало места. Всё это было немножко досадно и довольно нелепо. Впрочем, она захотела, чтобы я читал ей вслух «Макбета». Едва дойдя до пузырей земли, о которых я не могу говорить без волнения, я заметил, что она тоже волнуется и внимательно смотрит в окно. Оказалось, что большой пестрый кот с трудом лепится по краю крыши, подстерегая целующихся голубей. Я рассердился больше всего на то, что целовались не мы, а голуби, и что прошли времена Паоло и Франчески.
Выхожу я в путь, открытый взорам,
Ветер гнет упругие кусты,
Битый камень лег по косогорам,
Желтой глины скудные пласты.
Разгулялась осень в мокрых долах,
Обнажила кладбища земли,
Но густых рябин в проезжих селах,
Красный цвет зареет издали.
Вот оно, мое веселье, пляшет
И звенит, звенит, в кустах пропав!
И вдали, вдали призывно машет
Твой узорный, твой цветной рукав.
Кто взманил меня на путь знакомый,
Усмехнулся мне в окно тюрьмы?
Или — каменным путем влекомый
Нищий, распевающий псалмы?
Нет, иду я в путь никем не званый,
И земля да будет мне легка!
Буду слушать голос Руси пьяной,
Отдыхать под крышей кабака.
Запою ли про свою удачу,
Как я молодость сгубил в хмелю
Над печалью нив твоих заплачу,
Твой простор навеки полюблю.
Много нас — свободных, юных, статных —
Умирает, не любя,
Приюти ты в далях необъятных!
Как и жить и плакать без тебя!
И всё-таки я жду из тишины
(как тот актер, который знает цену
чужим словам, что он несет на сцену)
каких-то слов, которым нет цены
(Б. Окуджава)
Речь интересна тогда, когда она как музыка. Я люблю голоса любимых мною людей не за слова, которые они произносят, а за их мелодии. За самые простые слова, за которыми я слышу любовь и понимание. Я больше никогда не услышу маминого звонка с вопросом: «Что ты сегодня кушала, детка?», а они для меня много важнее, чем целая речь какого-нибудь нобелевского лауреата
Опустите, пожалуйста, синие шторы.
Медсестра, всяких снадобий мне не готовь.
Вот стоят у постели моей кредиторы:
молчаливые Вера, Надежда, Любовь.
Раскошелиться б сыну недолгого века,
да пусты кошельки упадают с руки
Не грусти, не печалуйся, о моя Вера, —
остаются еще у тебя должники!
И еще я скажу и бессильно и нежно,
две руки виновато губами ловя:
— Не грусти, не печалуйся, матерь Надежда,
есть еще на земле у тебя сыновья!
Протяну я Любови ладони пустые,
покаянный услышу я голос ее:
— Не грусти, не печалуйся, память не стынет,
я себя раздарила во имя твое.
Но какие бы руки тебя ни ласкали,
как бы пламень тебя ни сжигал неземной,
в троекратном размере болтливость людская
за тебя расплатилась Ты чист предо мной!
Чистый-чистый лежу я в наплывах рассветных,
белым флагом струится на пол простыня
Три сестры, три жены, три судьи милосердных
открывают последний кредит для меня
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Голос» — 1 435 шт.
