Цитаты в теме «горе», стр. 64 ▷ Socratify.Net

Человек, поддающийся темным импульсам низших эмоций, уже на пути к потере человекообразия. Проведя более длинную линию и вдвинув факт в будущее, можно увидеть, к чему ведут малые попустительства и потворство желаниям низшей природы в себе. Злое семя, хотя бы и малое, даст недобрые всходы. И горе, когда созреют они и дадут большой урожай. Поэтому маленькие слабости, но в проекции будущего, уявляют безошибочно свой неприкрытый лик, свою обнаженную сущность, и позволяют видеть опасность, заключенную в них. Растет все, увеличиваясь во времени, и хорошо, если это — растущее в человеке добро, и печально, если зло.

Нет, Симран. Убегают от чужих, а куда убежишь от своих? Это наши родители, это наши отец и мать. Они всю жизнь нас растили, воспитывали, отдавали всю любовь! Они лучше нас знают, что для нас хорошо. У нас нет
никакого права строить свое счастье, причиняя им горе. Отец верно говорит, я обманщик, лгун. Пусть даже я обманывал, чтобы добиться тебя, ложь все равно остается ложью. Отец верно говорит, я не достоин тебя. Что с того, что я не замечаю никого кроме тебя. Что с того, что я не помню другого имени кроме твоего. Отец верно говорит, я бродяга. Как я мог рассчитывать, что я на тебе женюсь. Что с того, что этот бродяга безумно тебя любит. Что с этого Любовь это еще не все Отец верно говорит, Симран Отец верно говорит

Каждую ночь я вижу один и тот же сон. Сон о том, как мы лежим в одной постели: я стер все из памяти, я чувствую тепло твоей кожи, запах девушек, исходящий из тебя, ты дышишь мне в ухо, твой голос, говорящий «я люблю тебя». Ты продолжаешь терзать меня, а как насчет слов «я не могу жить без тебя»?! Ты слишком долго заставлял меня страдать. Как ты мог говорить, что приносишь мне счастье? Когда ты счастлив, ты когда-нибудь думал о том, сколько горя ты причиняешь окружающим? Означает ли слово «любить» только лишь удовлетворение собственных желаний?

Надоело быть именем существительным. «Существительное» – жуть какая, только вслушайтесь. Быть надо бы прилагательным; быть, например, чем-то белым. Снегом, манной небесной, ненавистной детсадовской манкой, жасминовым цветом, или хоть ложной мучнистой росой на листве – польза от нас, или вред, кому какое дело? Нам жить, нам поживать, да и помирать тоже нам, а не левым дядям-тётям, милостивым государям, дамам и господам. И вот если уж так вышло, что начали жить, хорошо бы побыть чем-то белым – ладно, не всегда, но хоть этим летом, чтобы знать, как это: чем-то белым. Белым. Надо же!.. Ну, или быть, скажем, чем-то черным. Кошкой в комнате, топливом для котельной, или, что ли, бруском сухой китайской туши из сувенирной лавки, где все не всерьез. Мне нравится думать, что сухую тушь разводят слезами, но не выплаканным горем-глупостью-злостью, а просто слезами, которые текут по щекам, если долго-долго глядеть на огонь и не моргать. «Белым-черным» – это, понятно, придурь. Это не обязательно, это смешно даже: «белым-черным». Детский сад, начальная школа чувств. Но вот ведь, хочется побыть не «кем-то», а просто «каким-то», не существительным, несущественным прилагательным побыть – до осени хотя бы, а потом и вовсе стать бы глаголом, но это, я понимаю, перебор, невиданное нахальство, несбыточная фантазия

Явор сидел в стороне на пригорке, отворотясь, стараясь не смотреть на женщин, не слышать их причитаний и всхлипываний. В каждой их слезе, в каждом вздохе он слышал упрек себе — воину, призванному защищать. Его, здорового, сильного, с отроческих лет сроднившегося с оружием, мучил стыд перед этими состарившимися до времени женщинами и одинокими стариками. Казалось бы, кого ему жалеть, — сам сирота. Его осиротила не печенежская сабля, а голод и болезнь, сама Морена-Смерть, невидимая и неумолимая. Однако он выжил, вырос, добрая судьба дала ему другого отца, дядек, братьев. Только матери другой не дала, и Явор видел бережно хранимые в памяти черты своей матери в лице каждой пожилой женщины. В каждом женском вздохе он слышал последние вздохи своей умирающей матери, за которую он цеплялся в отчаянии изо всех сил, но не сумел удержать на земле. Давнее горе мальчика-сироты в груди кметя превратилось в ненависть к Морене-Смерти, ко всем ее обличьям. Здесь она прилетала на печенежских стрелах. Явор знал многие лица своего вечного врага, и ненависть к нему тлела в глубине его сердца, как угли под слоем пепла. В который раз Явор вспоминал прошлое лето — весть о захвате Мала Новгорода Родомановой ордой, спешные сборы, догорающее городище, усеянное еще не закоченевшими трупами славян и печенегов вперемежку, долгий и яростный гон по степи, битву. Часть малоновгородского полона была тогда отбита и спасена, но старший сын Родомана со своей дружиной и добычей сумел уйти. Долго потом Явор перебирал в уме несбывшиеся возможности догнать его. Не догнали. И сейчас, сидя на травянистом холмике — тоже, поди, чья-то могила! — Явор молча и яростно в который раз клялся богу Воителю: жизнь положу, а не пущу больше гадов на русской земле лиходейничать!

— Благодаря вам я стал лучше понимать себя.
— Понимать себя?
— Да.
— Тогда ответьте мне. Почему вы пытались убить себя?
— Потому что отчаялся.
— Дело ведь не в этом. Нет.
— Но ведь он убил своего брата от отчаяния.
— Он?
— Брат его был связующей нитью между ним и окружающим миром, и, вместе с тем, между ним и отчаянием.
Он заглянул в пустые глаза брата и промолвил: «Я не питал к тебе ненависти». «Знаю», — ответил тот.
Тогда усопший заговорил впервые: «Ты разорвал оковы, что держали меня на горе. А гора та была во власти Бога. Мне приходилось изображать из себя праведника, дабы Бог был милостив ко мне. Я подавлял себя. Ненавидел и проклинал гору. Я не мог жить иной жизнью, но и примириться с подобной не мог. Ты же был совсем другим. Свободным.»
— Потому то младший брат и шел за старшим?
— Верно. Именно поэтому младший брат и желал быть со старшим.
— Почему же старший брат был в отчаянии?
— И тогда шики промолвил вновь: «Благодарю. Я хотел, чтобы ты убил меня».
Он посмотрел на младшего брата, и тот неожиданно исчез. Но время возвращаться усопшим в могилу еще не пришло. И всё же его брат растворился в воздухе. Впервые взывал он к своему брату, выкрикивал его имя. Вдруг понял, что повторяет свое. У него не было брата. Он убил. И он был тем, кого убили. Отчаяние породило его младшего брата, и оно же заставило его пролить кровь себя самого.

Целитель силы неземной!
Я лоб облобызаю твой.
Могучий стан, упрямый подбородок,
Я вся горю, едва тебя увидев.
«О, Хаус!» — повторяю нежно.
Я уже не буду прежней.

О горе, горе сердцу, где жгучей страсти нет.
Где нет любви мучений, где грёз о счастье нет.
День без любви — потерян: тусклее и серей,
Чем этот день бесплодный, и дней ненастья нет.

Капля стала плакать, что рассталась с морем,
Море засмеялось над наивным горем.

Я должен идти и утолить женщинами своё горе.

Что это? Горе от ума по-немецки?Открывая взаимность в любимом существе, мы должны были бы отрезвиться в отношении к нему. Неужели? Оно достаточно непритязательно, чтобы любить тебя? Или достаточно ограниченно? Или Так и хочется сказать автору:
Слушайся гормонов своего сердца!

Юноша девушку любит,
А ей полюбился другой.
Но тот — не её, а другую
Назвал своей дорогой.

За первого встречного замуж
Девушка с горя идёт,
А юноша тяжко страдает,
Спасенья нигде нигде не найдет.

История эта — не новость,
Так было во все времена,
Но сердце у вас разобьётся,
Коль с вами случится она.

Радость и горе в живом упоеньи,
Думы и сердце в вечном волненьи,
В небе ликуя, томясь на земли,
Страстно ликующей,
Страстно тоскующей,
Жизни блаженство в одной лишь любви.

— Какое горе! Принцесса Диана была так молода и красива!
— Будь она старой и страшной — было бы не так плохо?..

Где ныне конь и конный? Где рог его громкозвучащий?
Где шлем и кольчуга, где лик его горделивый?
Где сладкозвучная арфа и костер, высоко горящий?
Где весна и зрелое лето, и золотистая нива?
Отгремели горной грозою, отшумели степными ветрами,
Сгинули дни былые в закатной тени за холмами.
С огнем отплясала радость, и с дымом умчалось горе,
И невозвратное Время не вернется к нам из-за Моря

Испытавший большую любовь, а это ужасная вещь, и погибший от горя рождается вновь, чтобы не знать ни любви, ни ненависти — только наслаждение. Такая радость жизни, поскольку приобретена неестественным путем, есть яд, исподволь отравляющий мир. Все, что создано с нездоровой долей человеческого страдания, возвращается как бумеранг и несет разрушение.

Может, я скажу жестокую вещь, но горе и радость — это как молоко и печенье. Не бывает горя без радости, как не бывает молока без печенья.

Горе тому, кто, пользуясь своей властью над чужим сердцем, лишает его немудреных радостей, зарождающихся в нём самом. Никакое баловство, никакие дары не заменят минуты внутреннего удовлетворения, отравленной завистливой неприязнью нашего мучителя.

Раз уж мы так созданы, что все примеряем к себе и себя ко всему, — значит, радость и горе зависят от того, что нас окружает, и ничего нет опаснее одиночества.

Человек может сносить радость, горе, боль лишь до известной степени, а когда эта степень превышена, он гибнет.