Цитаты в теме «губы», стр. 48
Когда я созерцал Мирей, не замеченный ею и потому не стесненный необходимостью делать скучное лицо, по моим жилам тек расплавленный свинец. Когда я говорил с ней, все мои силы уходили на то, чтобы она не догадалась, что происходит со мной, поэтому я не искал с ней бесед, лживых от начала и до конца. Ее кокетливые взгляды и намеки, направленные на мою персону, были форменными стрелами Артемиды, смертоносными, разящими без промаха. Я знал каким-то дальним чувством, что наступит однажды момент, лишенный всяческой двусмысленности – момент истины, момент, когда она коснется губами моего лица Я страшился этого момента, потому что был согласен за него умереть. За него или в нем.
Губы дрожали, выдавая мое истинное состояние, и мне приходилось постоянно прикусывать их, чтобы унять дрожь. Запуская руки в волосы каждые десять секунд, я убирала с лица выпавшие пряди — этот жест скорее был успокаивающим, нежели необходимым. Он единственный, кому наплевать на странности, что со мной происходят. Я нужна ему любая Бред все еще смотрел мне в глаза, и я не могла оторваться. Я будто застыла на краю пропасти, не решаясь падать вниз и не желая отступать назад. Я в замешательстве. Он практически признался мне в любви, а чем я могу ответить? Я боюсь отношений и боли, которую они оставляют. Я не знаю его. Он совсем не тот, кем я его представляла. Другой, настоящий Еще секунда и я решу
Я выбираю пропасть
Не придумав ничего лучше, я прижимаюсь к его губам — по щеке скатывается предательская слеза – я окунаюсь в пропасть, и это мой выбор.
Наплевать на все
О, эта последняя сцена! Никогда в жизни Питер не забудет ее! Огромный зал с разрисованными арками и мраморными колоннами; лучи полуденного солнца, падающие сквозь окна и, подобно крови, льющиеся на черные одежды монахов; душераздирающий крик Маргарет и ее помертвевшее лицо, когда отца оторвали от нее и она в обмороке упала на украшенную драгоценностями грудь Бетти; жестокая усмешка на губах Морелла; страшная улыбка короля; жалость в глазах королевы; взволнованный шепот толпы; быстрые, короткие реплики адвокатов; скрип пера писца, безразличного ко всему, за исключением своей работы, когда он записывал решения; и над всем этим — прямой,
вызывающий, неподвижный Кастелл, окруженный служителями смерти, удаляющийся в темноту галереи, уходящий в могильный мрак.
Я думала, что никогда уже не буду подчиняться Тристену Хайду, но как я могла сопротивляться, когда он наклонился ко мне и прильнул ко мне губами? Я осознавала, что снова вселяю мрак в его душу, превращаю его в чудовище, но в моем поцелуе была такая нежность и желание, и на миг мне показалось, что мы с ним представляем собой единое целое. Как будто у нас на двоих была одна жизнь и одно дыхание, и как будто его сила стала и моей силой, не важно, остался ли он человеком или превратился в зверя. На миг я стала частью Тристена, а он — частью меня.
Мысли мои — маленькие человечки. Они пританцовывают под звуки случайных мелодий, дрожат, опасаясь грубости, умирают, потеряв маленькое жёлтенькое пятнышко на горизонте. Они воскресают вновь лишь при шёпоте моём, стоит только губам, ссохшимся и слипшимся во сне, произнести страшное ругательство, обращённое к новому дню. Мои маленькие, озорные, глупые, бегущие к закату человечки Они совершенно не разбираются в жизни. Они не знают, что притяжение земное есть сила, противостоять которой невозможно, что музыка — смех бога, вера — свет, деньги — всё, воздух — дерьмо! Я мыслю! Я ещё могу мыслить! Я могу посмотреть на это небо и разорвать его на составляющие цвета одним лишь лёгким указующим взглядом. Если я захочу, мои маленькие человечки устремятся туда, в даль. Я мыслю, значит, я бегу!
Эта извращенная улыбка тут везде. В их щербатых ртах, вечно бегающих глазках, свиных щечках в их плакатах с рекламой неработающих мобильных операторов, в рекламе «элитных» домов, в которых невозможно жить, в антинаркотической «наружке», после которой отчаянно хочется подсесть на метамфетамин. В окнах ресторанов, фарах автомобилей, хипстерских скутерах. Натужная, вымученная улыбка педофила, заманивающего в подъезд очередную пятиклассницу. И даже приторные в своей приветливости учительницы, фрезеровщики и вагоновожатые на социальных плакатах, люди, призванные изобразить счастливое от трудовых будней лицо Москвы, кажется, говорят тебе своими рыбьими губами:
— Я ЗАЛЮБЛЮ ТЕБЯ ДО СМЕРТИ, СУКА.
Это была новая болезнь. Мне нравились названия других: скарлатина, дифтерия, малярия; как итальянские футболисты, или певицы, или наездницы. У каждой болезни был собственный запах, у дифтерии особенно: пропитанные дезинфекцией простыни на двери спальни выдували едкую вонь на холодящем лодыжки лестничном сквозняке. В сменившей дифтерию свинке не было ничего страшного; оно и понятно: смешное названье, и лица у всех распухали, как после грандиозной драки. А это была новая болезнь. Менингит. Слово такое не сразу возьмёшь губами. Колется и горчит. Я так и чувствую, его выговаривая, как расширяются, расширяются глаза Уны, делаются светлей, будто накачанные из её мозга гелием. И будто лопнут вот-вот, если только не смогут выбросить эту гелиевую, чистую муку.
Вот ты выиграл бой. Пропитанный потом, со вкусом крови на губах, возбужденный, жаждущий продолжения. Букмекеры, сделавшие на тебе бабки, приводят девушку. Профессионалку, полупрофессионалку, любительницу острых ощущений. Ты занимаешься этим в раздевалке, на заднем сиденье автомобиля, где даже нельзя по-человечески вытянуть ноги или ты рискуешь выбить стекла. А потом ты снова выходишь на свет, вокруг беснуется толпа, желая хотя бы дотронуться до тебя, и ты вновь чувствуешь себя героем. Это становится частью игры, одиннадцатым раундом десятираундового поединка. А когда ты возвращаешьсяк обычной жизни, это становится лишь придатком, слабостью. Находясь вне ринга, Бланчард испытал это состояние и хотел, чтобы его любовь к Кей была чистой.
Я сел в машину и отправился домой. В пути я думал о том, смогу ли сказать Кей, что у меня нет женщины из-за того, что секс напоминает мне вкус крови и иглы, зашивающей раны.
Сорвалось с губ: «Ты больше не нужна,
На все четыре стороны катись!»
Порвалась у любви последняя струна,
И два влюблённых сердца разошлись.
В ответ летело: «Сам катись дурак,
А без меня — цена тебе лишь грош!»
Похоже развалился прочный брак,
Виной тому такая крохотная ложь.
А мне со стороны покажется видней,
Захочется совет преподнести:
«Вы были вместе пару тысяч дней,
Чтоб так легко друг друга отпустить?»
«Любовь — не то, что ты придумал, друг!
Она — не человек, не умирает.
Она сильней скандалов, ссор, раз лук,
Как солнце — то погаснет, то сияет.»
Осенняя прогулка.
Снова листопад кружится,
Пролетев прощальный круг,
Листик к листику ложится
Укрывая всё вокруг.
Вспоминаю, как гуляли,
С папой осенью вдвоём
Листья взглядом провожали,
И болтали обо всём
Тихо спросит, — Как ты, дочка?
И вздохнув, прижмёт к себе, -
Нет любимее цветочка,
Для меня на всей земле!
Утону в глазах любимых,
И прижмусь к нему сильней, -
Просто мне необходимо
Быть тебе всего нужней
Рассмеёмся словно дети,-
Знаешь, нет других причин,
Ты единственный на свете,
Самый лучший из мужчин!
Вдруг коснётся губ листочек,
Как во сне услышу я,-
Мой единственный цветочек,
И сейчас люблю тебя.
Папа для дочки - любимый папуля,
Мчится по первому зову как пуля
Нежно обнимет, подует на ушко,
Самая лучшая в мире подружка!
С горки зимой, или крепость из снега,
Папа с дочуркой не против побегать
Воду налили на свежий ледок,
И получился прекрасный каток!
А потеплеет, в поход за грибами,
С синими от ежевики губами,
Оба в колючках, счастливее нет!
Маме собрали весенний букет.
С папочкой можно гулять по аллее,
Пить газировку, играть в лотерею,
И никогда не бывает с ним скучно
Папа с дочуркой почти неразлучны.
Лишь только папа с работы вернётся,
Дочка на руки к нему заберётся
Сильно обнимет, и скажет на ушко,
"Папа, ты лучшая в мире подружка!"
Что приготовить для любимой утром?
Чтоб радостью наполнились глаза,
И чтоб улыбка нежным перламутром
Могла всё вместо слов мне рассказать.
Быть может, приготовить вкусный завтрак,
Немного гренок, кофе с молоком,
И чтоб кофейный разносился запах...
Но это можно сделать и потом.
Так хочется, чтобы она проснувшись,
Светилась мягким, любящим теплом
К моей щеке, губами прикоснувшись,
Забылась лёгким и приятным сном.
Я положу тихонько на подушку,
Букет весенних полевых цветов,
И прошепчу едва дыша, на ушко,
Что ждать её всегда готов.
А посмотрев, залюбовался снова...
Что приготовить для тебя, малыш?..
Ведь для любви рецепта нет другого
Я буду думать, лишь пока ты спишь.
И ласково поцеловав запястье,
Своей любви бескрайней не тая,
Я приготовлю для любимой счастье,
Лишь для неё одной готовлю я...
А ты читаешь ее по глазам,
Встречая вечером у двери.
А ты не знаешь как ей сказать
И, собственно, стоит ли говорить,
Что обжигаясь о молоко,
Горячей кажется и вода.
А с ней свободно, светло, легко.
Тебе так не было никогда.
Она собой заполняет все.
Да что там комнаты — целый свет.
И ты понимаешь, что ты спасен,
Хотя не знаешь совсем ответ,
Который прячут ее глаза,
На твой не заданный ей вопрос.
И ты сегодня бы все сказал
Но странный свет от ее волос
И глаз бездонная синева
А ты настолько в нее пророс.
До невозможности выплывать.
Все остальное теряет смысл.
Становится звуком, набором фраз.
И растворяется твоя мысль
На дне ее невозможных глаз.
А ты целуешь ей губ изгиб.
И лунный свет на окне дрожит.
Ты понимаешь, что ты погиб.
И только что начинаешь жить.
Ты ей готов подарить ключи:
От дома, сердца.
С ней быть всегда.
Она улыбается и молчит.
С небес упавшая вниз звезда.
За длительность вот этих мигов странных,За взгляд полуприкрытый глаз туманных,За влажность губ, сдавивших губы мне,За то, что здесь, на медленном огне,В одном биенье сердце с сердцем слито,Что равный вздох связал мечту двоих,-Прими мой стих,Ты, Афродита!За то, что в дни, когда поля, серея,Покорно ждут холодных струй Борея,-Твой луч, как меч, взнесенный надо мной,Вновь льет в мой сад слепительность и зной,Что зелень светлым Аквилоном взвита,Что даль в цветах и песни реют в них,-Прими мой стих,Ты, Афродита!За все, что будет и не быть не может,Что сон и этот будет скоро дожит,Что видеть мне, в час сумрачных разлук,Разомкнутым кольцо горячих рук,Что тайно в страсти желчь отравы скрыта,Что сводит в Ад любовь рабов своих,-Прими мой стих,Ты, Афродита!
В моем саду мерцают розы белые,Мерцают розы белые и красные.В моей душе дрожат мечты несмелые,Стыдливые, но страстные.Тебя я видел только раз, любимая,Но только раз мечта с мечтой встречается.В моей душе душе любовь непобедимаяГорит и не кончается.Лицо твое я вижу побледневшее,Волну волос, как пряди снов согласные,В глазах твоих признанье потемневшееИ губы, губы красные.С тобой познал я только раз, любимая,То яркое, что счастьем называется.О тень моя, бесплотная, но зримая,Любовь не забывается.Моя любовь пьяна, как грозди спелые,В мой душе звучат призывы страстные.В моем саду мерцают розы белыеИ ярко, ярко-красные.
Заплутал не знаю где, чудо чудное глядел,
По холодной по воде, в грязном рубище
Через реку, через миг брёл, как посуху, старик,
То ли в прошлом его лик, то ли в будущем.
Позамёрзшая межа, а метели всё кружат,
Я глазами провожал, слышал сердца стук.
Одинока и горба не моя ли шла судьба,
Эх, спросить бы, да губа онемела вдруг.
Полем, полем, полем,
Белым, белым полем дым,
Волос был чернее смоли,
Стал седым.
А старик всё шёл, как сон, по пороше босиком,
То ли вдаль за горизонт, а то ли в глубь земли.
И темнела высота, и снежинки, петь устав,
На его ложились стан да не таяли.
Вдруг в звенящей тишине обернулся он ко мне,
И мурашки по спине ледяной волной.
На меня смотрел и спал, старче, кто ты, — закричал,
А старик захохотал, сгинув с глаз долой.
Не поверил бы глазам, отписал бы всё слезам,
Может, всё что было там — померещилось.
Но вот в зеркале, друзья,
Вдруг его увидел я,
Видно, встреча та моя всё же вещая.
От хрустальных ворот через радугу диких вёсен
Ты бы мог проскакать, — да разрушится хрупкий мост.
Мы жестоких кровей, мы судьбу ни о чём не просим,
Хоть бредём в темноту по дороге разбитых звёзд.
Ты прекрасное зло. Ты любитель срывать покровы,
Что укутали кукольный домик картонных фей.
Прикажи им запомнить, что правда всегда сурова,
И в уплату за грех драгоценный принять трофей.
Выходи и вещай! Если луны крошила похоть,
Не найдется того, кто оспорит твою хвальбу;
Пировать на осколках иллюзий не так уж плохо,
Только режут виски самоцветы словесных бус.
Об одном не волнуйся: я сделаю вечность нашей.
Где бы ни был ты, милый, клянусь, там же буду я, —
Не затем, чтобы к горькой отраве подставить чашу,
Но затем, чтобы жёг твои губы мой лучший яд.
А темнеет гораздо раньше.
И не тянет гулять часами
По замерзшим пустым дорогам,
Любоваться ночной рекой.
Лучше греться хорошим кофе,
На диван залезать с ногами,
Примиряясь с жестоким миром...
Сколько стоит такой покой?
А порой можно видеть солнце
В небесах обнаженно-синих.
Не бросай им упреков вечных, -
Не работай под дурака...
Одиночество - боль упрямцев.
Одиночество - карма сильных.
Но оно может стать и другом...
Сколько стоит твоя тоска?
А еще можно просто слушать,
Как работает дождь уставший,
Как по крышам он бьется
В ритме не рождённых губами фраз.
И ты плачешь под теплым пледом,
Становясь на столетия старше,
Возносясь над щемящим прошлым...
Сколько стоит такой экстаз?
А на город ложится осень.
Водит тростью по старым ранам,
Ставит грустный, простой диагноз,
С пациента не взяв гроша...
И не спрятать больное сердце,
Притворившись дурным и пьяным.
Ты узнаешь по точным прайсам,
Сколько стоит твоя душа...
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Губы» — 1 279 шт.
