Цитаты в теме «губы», стр. 47
Снега бы, небо
Не жалуй лисьего меха — умоляю, декабрь,
Этот чтоб со мною жесток был и груб.
Снега бы, небо! — холодного, нервного смеха
На трещинах бледных, морозом обветренных губ
Мне б гололеда — да так, чтоб больнее падать;
Да ты чтоб с горы по круче вернуться ко мне не мог.
Разбить бы колени, и тихо-претихо плакать,
На белом снегу умирая подле твоих ног
Мне б инея в раны, чтоб боль успокоил холод,
На ровные швы, на руки бы полторы тонны льда.
И пусть замерзает пусть гибнет во мне осколок
Разбитой моей надежды; наверно, она — вода
Мне снега бы, небо! Чтоб волосы — словно пакля;
Вставать чтоб, скользить, падать и взять, наконец, разбег
Я в шкуре убитого зверя глотаю слезу, как каплю
И если любовь уходит — пусть будет хотя бы снег.
Когда, мечтательно склонившись у дверей,
Ночь придает очарование
Печалям жизненным, я чувствую острей
Свое ненужное призвание.
Ненужное тебе, рабыня губ моих,
И от тебя его я скрою,
И скрою от друзей, нечистых и пустых,
Полу завистливых порою.
Деревья вешние в мерцающих венцах,
Улыбка нищего, тень дыма,
Тень думы — вижу все; в природе и в сердцах
Мне ясно то, что вам незримо.
От счастья плачет ночь, и вся земля в цвету
Благоговею, вспоминаю,
Творю — и этот свет на вашу слепоту
Я никогда не променяю!
Ты люби меня так, что бы мне захотелось
Остаться в твоих сладких объятьях,
Не открывая глаз печальных.
Оставь отпечаток губ своих,
Как распятию молюсь им.
Стань моим, будь моим,
Да и во веки, ныне и присно.
Боже, как же бесчисленно много
Нежности умещается в тихом "люблю",
Как неимоверно мало коротких встреч,
Берегу тебя, как зеницу,
Берегу и должна сберечь.
Мне без тебя горечь,
А с тобой желчь людских разговоров.
Да пропади оно все пропадом-
Буду сдаваться твоим рукам,
Буду верить твоим глазам
И в сотый раз-никому тебя не отдам,
Даже той, что жизнь за тебя разменяла
На вечное обречение одиночеством.
Мне твое имя, отчество
Ночами шептать бессонными безостановочно,
Бесперебойно и не уставать.
Мне самой жизнь за тебя
Отдать-как раз плюнуть.
Так и буду тонуть в глазах твоих,
И весь мир-для нас двоих остановился.
Боже, только бы он мне ночами снился,
Я по-другому уже не смогу.
Слепи если ты без конца ко мне глух — я перестану вслух.
************
Мы так и останемся врозь,
Без лишних намеков
Вскользь брошенных, опустим прошлое.
Может, ты безнадежно слеп,
И так наигранно груб.
Печать от твоих губ
Не будет меня клеймить,
Я знаю, как время убить,
Яро стирая тебя, ничего
Не оставив себе.
Мокрых улиц рисует ночные тени.
Я без тебя не умею толком-то ничего.
Ночь вяло мажет черным мое окно,
Во мне немые крики,
Позволь мне просто запомнить руки
И самые синие в глазах блики.
Если вдруг меня вспомнишь — брось.
Как бесполезный хлам.
Только ты у меня внутри.
Он у меня в сердце, мам.
Лицо лазури пышет над лицом
Недышащей любимицы реки.
Подымется, шелохнется ли сом, —
Оглушены. Не слышат. Далеки.
Очам в снопах, как кровлям, тяжело.
Как угли, блещут оба очага.
Лицо лазури пышет над челом
Недышащей подруги в бочагах,
Недышащей питомицы осок.
То ветер смех люцерны вдоль высот,
Как поцелуй воздушный, пронесет,
То, княженикой с топи угощен,
Ползет и губы пачкает хвощом
И треплет ручку веткой по щеке,
То киснет и хмелеет в тростнике.
У окуня ли екнут плавники, —
Бездонный день — огромен и пунцов.
Поднос Шелони — черен и свинцов.
Не свесть концов и не поднять руки
Лицо лазури пышет над лицом
Недышащей любимицы реки.
Огнеяра тянуло прикоснуться губами к ее нежной теплой щеке, и его влечение к ней было совсем не тем чувством, которое в нем раньше вызывали другие девушки. Она казалась ему не просто девушкой, а светлым лучом, указавшим ему дорогу в теплый и добрый человеческий мир. Тот мир, который двадцать лет заключался для него в одной только матери, княгине Добровзоре. А Милава видела в нем человека, и зверь в нем замолчал, забился куда-то вглубь, испуганный лаской в ее взоре, как вся нечисть прячется от взора Светлого Хорса.
Собрав остатки воли, дон ещё раз открыл глаза чтобы увидеть сына. От сердечных спазм его загорелое, смуглое лицо казалось подернутым синеватой пленкой. Последним ощущением дона стал волшебный ветерок, наполнивший лёгкие свежими запахами возделанного им сада, и солнечный луч, мягко коснувшийся его лица. «Замечательная штука — жизнь», — прошептал Вито Корлеоне едва слышно. С этими словами на губах он и упокоился в мире, не омраченный ни слезами женщин, ни медицинскими потугами продлить муки и тяготы конца. Жена ещё не вернулась из церкви и карета «скорой помощи» не поспела, когда всё было кончено. Он отошёл, окружённый своей мужской гвардией, держа за руку сына, унаследовавшего созданную им державу. Сына, которого любил больше всех на свете.
Обычно, когда человек смотрит на свое отражение в зеркале, он замечает кожу, если разглядывает морщинки, глаза — если собирается умыться, зубы — перед тем как их почистить. Он видит губы, щеки, нос, брови, ресницы Но он почти никогда не видит в зеркале своего лица.
Когда вы встречаете человека, вы, напротив, смотрите именно на его лицо. Вам интересен его образ. Только убедившись в том, что это образ вам симпатичен или, напротив, неприятен, вы приглядываетесь к деталям — к глазам, губам, носу. Вы словно бы пытаетесь подтвердить, удостовериться в своем первом впечатлении.
Лицо человека передает вам информацию о нем, о его состоянии, эмоциях, внутреннем облике. Нос, сам по себе, об этом не расскажет, да и от губ ответа на этот вопрос не дождешься. Даже глаза, взятые и рассмотренные отдельно, словно вырезанные из фотографии, умирают. Их блеск и их сила теряются. Без лица в них нет и души.
Совсем другое дело, когда умираешь. Страшна не боль. Рано или поздно она уходит — либо ее убивают лекарства, либо для нее не остается больше места. Страшно остаться один на один с вечностью, с падением в темную пустоту. Мир то сжимается в точку, имя которой — ты, то взрывается бесконечным пространством, не безжалостным и не злым, но абсолютно равнодушным. Ты никто, и место твое — нигде. Ты можешь верить в Бога, можешь не бояться смерти, смеяться над ней и паясничать. Но когда дыханье вечного ничто касается твоих губ, ты замолкаешь. Смерть тоже не жестока и не страшна. Она лишь открывает двери, за которыми ничего нет. И ты делаешь этот шаг. В одиночестве. Всегда в одиночестве
Улыбка сама по себе редко может служить оружием, но, дорогие мои, как она способна усиливать или сглаживать эффекты! Когда вы улыбаетесь, ваш противник (собеседник, напарник – сами выбирайте нужный вариант) невольно начинает задумываться: а что кроется за безмятежным изгибом губ? Что сорвется с натянутой тетивы в следующий момент? Улыбайтесь, господа, улыбайтесь почаще! И пусть вас сочтут не совсем умными людьми, не переживайте по этому поводу, ведь недаром старая пословица утверждает: по-настоящему смеется лишь тот, кто остался в живых
Вон на той полочке стоит моя любимая чашка. Я пью из нее кофе с наслаждением. Ее вместимость три четверти стакана. Ровно столько, сколько требует мой желудок в десять часов утра.
Кроме того, меня радует мягкая яйцеобразная форма чашки и расцветка фарфора. Удивительные тона! Я вижу блягиль, медянку, яpь и бокан винецейский.
Мне приятно держать эту чашку в руках, касаться губами ее позолоченных краев. Какие пропорции! Было бы преступлением увеличить или уменьшить толстоту фарфора на листик папиросной бумаги.
Конечно, я пью кофе иногда и из других чашек. Даже из стакана. Если меня водворят в тюрьму как «прихвостня буржуазии», я буду цедить жиденькую передачу из вонючей, чищенной кирпичом жестяной кружки.
Точно так же, если бы Ольга уехала от меня на три или четыре месяца, я бы, наверно, пришел в кровать к Маpфуше.
Но разве это меняет дело по существу? Разве перестает ЧАШКА быть для меня единственной в мире?
Мы видим людей, которые еще живы, хотя у них нет головы; мы видим солдат, которые бегут, хотя у них срезаны обе ступни; они ковыляют на своих обрубках с торчащими осколками костей до ближайшей воронки; один ефрейтор ползет два километра на руках, волоча за собой перебитые ноги; другой идет на перевязочный пункт, прижимая руками к животу расползающиеся кишки; мы видим людей без губ, без нижней челюсти, без лица; мы подбираем солдата, который в течение двух часов прижимал зубами артерию на своей руке, что бы не истечь кровью; восходит солнце, приходит ночь, снаряды свистят, жизнь кончена.
А в духовном смысле родной дом был так же мерзок и грязен, как в физическом. Прихологически это была мусорная яма, кроличья нора, жарко нагретая взаимным трением стиснутых в ней жизней, смердящая душевными переживаниями. Какая душная психологическая близость, какие опасные, дикие, смрадные взаимоотношения между членами семейной группы! Как помешанная, тряслась мать над своими детьми (своими! родными!) — ни дать ни взять как кошка над котятами, но кошка, умеющая повторять без устали: «Моя детка, моя крохотка». «О моя детка, как он проголодался, прильнул к груди, о эти ручонки, эта невыразимо сладостная мука! А вот и уснула моя крохотка, уснула моя детка, и на губах белеет пузырик молока. Спит мой родной ».
— Да, — покивал головой Мустафа Монд, — вас недаром дрожь берёт.
Который сейчас может быть час? Сквозь жалюзи проникают лучи пропыленного света. Под фортепианные аккорды бушует неистовая, безрассудная страсть. Разбить своё сердце навеки, погубить ради кого-то свою жизнь и плакать, плакать безутешно! И не надо никаких таблеток, ни плеток, ты весь во власти ее глаз и ее губ. И когда ты будешь думать о ее духах и поцелуях, у тебя вновь перехватит дыхание.
Самое лучшее — если сначала она тебя отвергнет. Сколько блаженных страданий ты вынесешь, воображая себе, как кто-то другой, быть может, кладет голову к ложбинку ее плеча. В угасшем Париже ты будешь смотреть на счастливых прохожих, выдыхая облака грусти. Если повезет, эта печаль сделает тебя застенчивым и ты перестанешь мучиться выбирая каждый раз между ней и наркотиками
По правде говоря, для меня никогда не существовало только лишь физическая потребность в крови, хотя, конечно, кровь и сама по себе способна удовлетворить все самые чувственные желания, какие только может испытывать любое существо. Все дело в таинстве самого момента — момента убийства и ощущения на губах вкуса крови, — в интимном биении двух сердец, когда ты чувствуешь, как слабеет твоя жертва и как одновременно сам ты словно вырастаешь и вбираешь в себя вспыхивающую в последний момент ярким и огромным, как сама жизнь, пламенем смерть.
Прежде всего нужно отделаться от представления, что все мужчины, которых вы знаете, должны всю свою жизнь либо вздыхать у ваших ног, либо угощать вас колотушками, – а если этого нет, вы чувствуете себя обиженной. Если такая жизнь, какой живу я, – деятельная и свободная от страстей, – вам не по душе, возвращайтесь в свою канаву. По-вашему, я эгоист, ледышка, человек без сердца? Вот и чудесно: ступайте к тем, которые вам нравятся. Выберите себе в мужья какого-нибудь чувствительного борова с тугим кошельком, который будет целовать вас толстыми губами и дубасить толстой палкой. Не умеете ценить то, что у вас есть, так пусть у вас будет то, что вы цените.
— Знать-то я, конечно, знаю, — сдержанно кивнул Шамбамбукли. — Но мои знания носят чисто прикладной характер. То есть, я в курсе, что надо делать и как, чтобы всё заработало. На практике. А вдруг я всё делаю наоборот? И надо совсем иначе? Вот мне и интересно: что по этому поводу говорит теория?
Мазукта растерянно почесал в затылке.
— Теория..? Да чёрт её знает!
— Тогда, может, его и спросим? — предложил Шамбамбукли.
— Кого, чёрта? — Мазукта скептически поджал губы. — Не думаю, что это хорошая идея. Чертей много. И у каждого своя теория.
— А ты что не ждёшь меня? — спросил он, стоя у самой двери.
— Не цепляйся к словам, Миша! Не мучай меня такими вопросами! Я не знаю, как тебе ответить. Какой-то спектакль получается, в самом деле. Я вчера мучалась Сегодня мучаюсь из-за того, что вчера надумала и сказала. Не спрашивай меня. Иди.
Миша быстро шагнул к ней и обнял. Пакет неприятно зашелестел, но не помешал. Он крепко прижал её к себе, поцеловал в щёку, а потом отыскал губы и поцеловал в губы сильно, но коротко. Она обняла его. Так они стояли, обнявшись.
— Прости меня, милая! — сказал он тихо.
— Как редко ты меня целуешь, обнимаешь и даже просто трогаешь. А я всегда жду, — сказала она тихо-тихо. — Я тебя всегда жду и всегда волнуюсь.
Когда я созерцал Мирей, не замеченный ею и потому не стесненный необходимостью делать скучное лицо, по моим жилам тек расплавленный свинец. Когда я говорил с ней, все мои силы уходили на то, чтобы она не догадалась, что происходит со мной, поэтому я не искал с ней бесед, лживых от начала и до конца. Ее кокетливые взгляды и намеки, направленные на мою персону, были форменными стрелами Артемиды, смертоносными, разящими без промаха. Я знал каким-то дальним чувством, что наступит однажды момент, лишенный всяческой двусмысленности – момент истины, момент, когда она коснется губами моего лица Я страшился этого момента, потому что был согласен за него умереть. За него или в нем.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Губы» — 1 279 шт.
