Цитаты в теме «мера», стр. 54
Модные рваные джинсы, не менее рваное
И такое же модное нынче сердце-ветошь
«Не сумасшедшая, но определенно странная"-
Помнишь, друзья говорили? Теперь веришь?
Не из красавиц, не академик, в меру наивна,
Страшно боится летать, если нет надежды
Помнишь, ты говорил, что в ней скрыта сила?
Веришь теперь, когда видел её без одежды?
Не улыбается по заказу, не исправляет ошибки.
Предпочитает тебе, всё что медленнее убивает
Порвала свои письма, сожгла от тебя открытки.
И всё понимает. Молчи и не спорь. Понимает.
Двести евро. Такси. Налегке, даже без сигарет
Сонный город в тумане ночного промозглого сплина
Провожает меня. Я в ладони сжимаю билет,
Что позволит лететь по следам журавлиного клина.
Пара фраз про себя, и монетка на память в фонтан —
Я люблю этот город, такой бесприютный и серый,
Но сегодня лечу, хоть и память бежит по пятам,
Умоляя остаться но тщетны все крайние меры.
Гулкий звук отчеканит последние в осень шаги,
В тусклом мареве гаснут до боли знакомые окна
Мы расстанемся здесь, мы теперь ни друзья, ни враги.
Я не плачу — душа не от слез, а от ливней промокла.
А вдали уже маются аэропорта огни
Пролегла между нами отныне двойная сплошная.
На прощание двадцать минут. Мы с тобою одни.
Город детства, прости и прощай! Навсегда улетаю.
Что для тебя я? Только комок несчастий,
Несколько встреч, звонков, смс-ок сотня
Ты для меня — как исповедь, как причастие,
Как дом спасения в вечер немой, субботний.
Что я могу — лишь плакаться Богу в ухо
О своих ссадинах, бреши заместо сердца
Бог обнимает меня и дает мне духа,
Чтобы терпеть, молиться и солнцем греться
В мире любви нет золотых монеток,
Гривен, рублей, тугриков или евро
Если любовь, то чистая, без пометок,
В коей нет рамок, правил и другой меры.
Что для тебя я сделаю — неизвестно
На ходу в канцелярии неба сценарий пишут
Попрошу я у Бога тебе открывать все дверцы,
Чтобы счастье твоё у Бога в отдельной нише,
Чтобы грусть не одела сердце в холодный камень,
Чтобы чувства до дрожи, слёзы всегда от счастья
А я Богу за нас двоих заплачу стихами,
Если он когда-нибудь заставит меня остаться.
Твой осенне - солнечный свет...замечательному человечку, красивой женщине и моей любимой поэтессе, современной России! "Расскажи мне сказку про утро осенью, про шуршащие листья, ветром гонимые»
Память Любви
Признаваться себе не хочу,
В том, что есть на сердце моём.
От тебя я всё так же лечу,
Лишь с тобой мне счастье! Вдвоём!
Почтальоном крылатая осень
Листья-письма заносит во двор
И стучится в окно, будто просит,
С укоризной не прячет взор.
Эти взгляды с вуалью серой,
Твоё зеркало детской души.
Да какой же сегодня мерой,
Мне любовь свою иссушить?!
Обниму, загляну, задохнусь,
Зацелую в рябиновый цвет
И в любовь, как в тебя окунусь,
В твой осеннее — солнечный свет.
Ты звал меня, то тихою, то шалою,
Талантами особыми отмеченной, но не своей
О многом ли мечтала я —
Быть преданной, любимой, нежной женщиной
Не рвущейся в полёт вперёдсмотрящею,
Не Жанной Д'Арк, не бестией-мегерою,
А чуткою, покорной, настоящею,
Дарить себя готовой полной мерою
Девчонкою в плечо твоё уткнувшейся
Сгущающейся ночью снегопадною,
Чтоб, ото сна тревожного очнувшийся,
Назвал меня своею ненаглядною;
И тебе бы прижималась я доверчиво,
Ладонями горячими бы гладила,
И мягко целовала, стало легче бы,
И сердце бы твоё не лихорадило.
Пускай бы землю снегом засыпало,
И ты бы спал с улыбкой безмятежною
О многом ли, о малом ли мечтала я?
Быть женщиной твоей любимой нежною.
Теряешься, встречая доброту:
Не умысел ли это? Не подвох ли?
Неужто задней мысли нет в виду?
Неужто впрямь в лесу медведи сдохли?
Не друг, не близкий, не духовный брат,
Не та, что верность мне хранит без срока,
Не пылкий мальчик тот, который рад
Боготворить минутного пророка
Чем отвечать? И как благодарить?
А вдруг корысть — и я расчетом связан!
Когда и чем сумею отплатить?
И как пойму, что больше не обязан:
Что отдал ожидаемую мзду,
Что не зачислен в долговую яму
Теряешься, встречая доброту.
Не лучше ль зло? По крайней мере, явно.
Мне говорят все, что я идеальна.
Я улыбаюсь и скромно молчу:
Это приятно, хотя тривиально,
Но возражать никому не хочу.
С виду же я — как всегда — безупречна:
Внешность, одежда, походка в взгляд,
Сдержанна в меру и в меру сердечна —
Каждому рада и каждый мне рад.
Только внутри оголтелые бесы
Резво играют сознанием моим,
Требуя денег, власти и секса
Только снаружи я херувим,
Ну, а в душе моей звездная бездна
Черных влечений, безумных страстей.
Только туда — если вам интересно —
Я не пускаю незваных гостей.
Давно забытая история
Пью кофе я без коньяка.
Люблю я кофе без цикория,
Как впрочем и без молока.
Вкус истинный напитка терпкого
Ценю, как в людях, чистоту,
Без градусов, но в меру крепкого,
Его таинственность и красоту.
Изысканность и утонченность,
Бездонность чувств и мыслей рой
Прочь прогоняют утомленность
И возвращают мне покой.
Давно знакомая мелодия
Мне душу растревожит вдруг
И вот опять с тобою вроде я,
И жизни не сомкнулся круг.
А может только начинается
Наш диалог длиною в жизнь.
Спасибо, кофе не кончается,
И значит, милый мой, держись!
Мы все болеем: каждый в свою меру.
Один — простудой, второй — головой,
Третий — гордыней, гневом, маловерием,
Четвёртый — ленью, пятый же — тоской.
Мы все больны, истощены хандрою,
Бывает, что недугов весь букет,
И оттого так хочется порою
Больничный взять на много-много лет.
Да вот беда: болезнь не излечима
Примочками, микстурой или сном.
Одно лекарство здесь необходимо:
Жизнь изменить — но мы кричим: «Потом!»
«Потом, потом исправлюсь, обещаю,
сейчас — нет сил, уж лучше по болеть!»
Так к своему недугу привыкаем,
Что излечиться можем не успеть.
Большинство наших дворян представляет собой кучку дегенератов, которые, кроме своих личных интересов и удовлетворения личных похотей, ничего не признают, а потому и направляют все усилия на получение тех или иных милостей за счёт народных денег, взыскиваемых с обедневшего русского народа для государственного блага В конце XIX и начале XX века нельзя вести политику средних веков, когда народ делается, по крайней мере в части своей, сознательным, невозможно вести политику несправедливого поощрения привилегированного меньшинства за счёт большинства. Правители, которые этого не понимают, готовят революцию, которая взрывается при первом же случае. Вся наша революция произошла оттого, что правители не понимали и не понимают той истины, что общество, народ двигается. Правительство обязано регулировать это движение и держать его в берегах, а если оно этого не делает, а прямо грубо загораживает путь, то происходит революционный потоп.
Люди Они существуют, чтобы искать счастье. Юный британец Лелуш желал лишь маленького счастья. Ничего особенного. По крайней мере, началом его действий было лишь маленькое желание, как у простого человека. Эту мечту Эту клятву Кто может запретить всё это? У кого есть на это право? Однако же Люди, хотят того или нет, неразрывно связаны с миром. Такова судьба. Тогда, если личные желания идут против воли мира, к ним относятся, как к бессмысленным и несущественным. Преступление и наказание.
Судьба и кара. То, что стоит перед Лелушем — прошлое, что он сам создал. Ненависть, существующая между людьми Даже так, он должен быть благодарен. Да, в конце концов Люди существуют, чтобы искать счастье. Единственное желание,
которое когда-нибудь исполнится родится из отчаяния.
В то время, как нашей задачей является охват трудящихся культурными мероприятиями, отдельные работники дома превращают его в балаган. Зная мое желание придать вечеру сурьёзный характер, вышеназванные товарищи позволили себе подорвать мой авторитет, для чего сунули мне в карман птицу и пр. Но этого показалось им мало, и они, используя мое прямое попадание в ящик, под видом иллюзии провезения этого ящика по воздуху, подвергая тем личной опасности как меня, так и многих передовиков производства, находящихся в зале, что вызвало нездоровый смех всего зала. Доведя об этом до вашего сведения, прошу принять соответствующие меры против вышеуказанных товарищей, которые очень наивно думают, что они нашли в моем лице дурака.
Я очень старалась избавиться от привычки постоянно плакать. Как-то вечером, в очередной раз свернувшись калачиком на диване в углу, в очередной истерике после очередного раунда унылых размышлений, я спросила себя: «Взгляни на себя, Лиз, можешь ли ты изменить хоть что-то? » И сделала единственное, на что была способна: встала и, не прекращая плакать, стала балансировать на одной ноге посреди комнаты. Мне хотелось доказать себе, что я все ещё хоть немного контролирую ситуацию: пусть мне не под силу остановить слёзы и мрачный внутренний диалог, я, по крайней мере, могу биться в истерике, стоя на одной ноге. Хоть что-то для начала.
— А вдруг он захочет стать пловцом в будущем? И здесь, сейчас, мы наблюдаем за будущим чемпионом.
— Всё возможно. Вопрос прост — из тех ли он людей, кто способен стать таковым, или нет. Если он особенный, значит, станет. Если обычный, то нет.
— Хочешь быть особенным?
— Не сказал бы. В любом случае, я обычный человек.
— Ты особенный, Орэки-сан! По крайней мере, для меня! И Фукубе-сан, и Маяка-сан тоже! Все, кого я встречаю, особенные!
— Это лишь твоё мнение. А я говорю о мнении общества
— А что плохого в собственном мнении? Тебе не нужно волноваться, особенный ты или нет, и равняться на кого-то ещё! Не важно, на кого. До тех пор, пока считаешь себя особенным, ты и есть особенный!
— А я вам говорю, — перебил он, — что по крайней мере девяносто девять процентов редакторов — это просто неудачники. Это неудавшиеся писатели. Не думайте, что им приятнее тянуль лямку в редакции и сознавать свою рабскую зависимость от распространения журнала и от оборотливости издателя, чем предаваться радостям творчества. Они пробовали писать, но потерпели неудачу. И вот тут-то и получается нелепейший парадокс. Все двери к литературному успеху охраняются этими сторожевыми собаками, литературными неудачниками. Редакторы, их помощники, рецензенты, вообще все те, кто читает рукописи, — это все люди, которые некогда хотели стать писателями, но не смогли. И вот они-то, последние, казалось бы, кто имеет право на это, являются вершителями литературных судеб и решают, что нужно и что не нужно печатать. Они, заурядные и бесталанные, судят об оригинальности и таланте. А за ними следуют критики, обычно такие же неудачники. Не говорите мне, что они никогда не мечтали и не пробовали писать стихи или прозу, — пробовали, только у них ни черта не вышло. < >
— Но если вы потерпите неудачу? Вы должны подумать обо мне, Мартин!
— Если я потерплю неудачу? — Он поглядел на нее с минуту, словно она сказала нечто немыслимое. Затем глаза его лукаво блеснули. — Тогда я стану редактором, и вы будете редакторской женой.
Единственное глубокое чувство, которое мне случалось испытывать во всех этих любовных интригах, была благодарность, если все шло хорошо, если меня оставляли в покое и давали мне полную свободу действий. Ах, как я бывал любезен и мил с женщиной, если только что побывал в постели другой, я словно распространял на всех остальных признательность, которую испытывал к одной из них. Какова бы ни была путаница в моих чувствах, суть их была ясна: я удерживал подле себя своих возлюбленных и друзей для того, чтобы пользоваться их любовью, когда вздумается. Я сам признавал, что мог бы жить счастливо лишь при условии, если на всей земле все люди или по крайней мере как можно больше людей обратят взоры на меня, никогда не узнают иной привязанности, не узнают независимости, готовые в любую минуту откликнуться на мой призыв, обреченные, наконец, на бесплодие до того дня, когда я удостою обласкать их лучом своего света. В общем, чтобы жить счастливо, мне надо было, чтобы мои избранницы совсем не жили. Они должны были получать частицу жизни лишь время от времени и только по моей милости.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Мера» — 1 157 шт.
