Цитаты в теме «париж», стр. 8
Здравствуй приехала, хоть и полночь.
Вижу, соскучилась. Да, я — сволочь,
Что не звонил, не писал. Ты горечь
В голосе убери!
Водка и виски, хоть пей, хоть кушай,
Или под душ и за дело лучше,
Только не лезь мне, ей богу, в душу,
Не вороши внутри!
Что, возомнила себя невестой?
Девочка, утром — двойной эспрессо
И на метро. Извини, что тесно,
Здесь тебе не Париж.
Хочешь Парижа, любви и тайны?
Все их хотят, Оли, Светы, Тани
Можно соврать «мы туда слетаем»
Ну, не реви, малыш
Всё же прекрасно, объятья, стоны,
Просто расслабься, грустить не стоит,
Можно вдогонку еще по 100 нам,
Хочешь, погладь кота
Он разрешит тебе безучастно,
С ним поделиться коротким счастьем,
Хоть и привык, что в гостях здесь чаще
Скука и пустота.
В этом городе пыльном, где Вы жили ребенком,
Из Парижа весной к Вам пришел туалет.
В этом платье печальном Вы казались орленком,
Бледным маленьким герцогом сказочных лет.
В этом городе сонном Вы вечно мечтали
О балах, о пожарах, вереницах карет.
И о том как ночами в горящем Версале
С мертвым принцем танцуете Вы менуэт.
В этом городе сонном балов не бывало,
Даже не было просто приличных карет.
Шли года, Вы поблекли, и платье увяло
Ваше дивное платье — mezon la’balet.
И однажды сбылись мечты сумасшедшие.
Платье было надето, и фиалки цвели!
И какие-то люди, за Вами пришедшие
В катафалке по городу Вас повезли.
На слепых лошадях колыхались плюмажики,
Старый попик любезно кадилом махал.
Так весной в бутафорском смешном экипажике
Не обижайся. Дел у него по горло — график,
Расписанный на год, не терпит сбоя.
Он обязательно прибыл бы в этот город,
Но у него билеты до Уренгоя.
Не обижайся. Он бы, конечно, был здесь:
Ровно в пятнадцать тридцать. Родной и сонный.
Но у него по планам вокзал Парижа
И никотиновый ужин со вкусом рома.
Не обижайся. Мир — это образ круга,
Взрезанный одиночеством параллелей.
Он обязательно взял бы тебя за руку,
Если бы ты вписалась в его апрели.
Он обязательно. Он непременно.
Он бы смог тебя вылечить — выучить улыбаться,
Но у тебя — наизусть телефонный номер.
А у него — свиданье в семнадцать двадцать.
Не обижайся. И не сдавайся, слышишь?
Это такая свобода — дышать ничьей
Он бы, конечно, помог тебе встать и выжить.
Если б она не спала на его плече.
Как же сильно я тебя люблю!
- Хочешь, подарю тебе луну?
- Что мы будем делать с ней, малыш?
- Ты же, мама, ночью плохо спишь.
Слышу, даже плачешь в тишине,
А луна болтается в окне,
Светит да мешает только сну.
- Милый, виновата не луна,
Просто устаю тяжелый день.
Мучает проклятая мигрень,
Ты во сне простужено сопишь
Хочется слетать с тобой в Париж
Денег не хватает я одна
- Как же ты одна — ведь рядом я!
Видишь, вон какой уже большой!
Разве нам с тобой не хорошо?
Делать все давно умею сам!
Мама, надо верить в чудеса!
Двое нас, а значит, мы — семья!
Вырасту и все тебе куплю!
А луну запрячем до утра —
Будет наша новая игра.
Завтра можно выпустить опять.
Мама, дай еще тебя обнять.
Как же сильно я тебя люблю!
Гагарин в тридцать улетел,
Ван Гог с "подсолнухом" успел,
Коко Шанель Париж взяла,
Левински Клинтону дала,
Суворов Альпы перешел,
А Карлсон мальчика нашел.
И только Гена- крокодил
За тридцать в сказку угодил.
Не важно: тридцать, пятьдесят
Года, как столбики, подряд
Считают время, что в пути
Тебе до ста еще идти.
Но если сердцем всем гореть,
И в тридцать можно все успеть
Успеть слетать, нарисовать,
Страну соседнюю подмять.
Любить, рожать, повелевать,
И президенту отсосать
Смотреть вперед, и жить сейчас,
Спешить успеть, давить на газ,
И, сосчитав до тридцати,
Мечту свою уже найти!
Земфира — Верь мне
Так получилось, что темы нашли мы,
Общие шутки, построили мостик,
Друг другу так были необходимы,
Поговорить, рассказать свои новости.
Необходимо вдвойне и тебе и мне
Было взаимное ненападение,
А вот теперь уже поздно тобой жить,
Ведь мы друзья и не больше
Верь мне, я твой покой,
Только говори со мной,
Просто не замечай
В моих теплых глазах печаль.
Верь мне, я твой покой,
Только говори со мной,
Мне важнее боли любой
В твоих теплых глазах любовь
Пусть не моя она, эта роль
В твоих темных глазах любовь
А у тебя появилось свое мы,
Под одеялом теплые водоемы,
Ты говоришь: «мы смотрели», «мы были»,
«Мы в Париж в апреле решили!»
Свое размытое «я понимаю»
Я в это «мы» твое не попадаю,
Но я же слушаю, я улыбаюсь,
Чтоб разделить твою радость.
И вот он снова в Париже, и вечер мягок, как грудь женщины, и кажется — иначе и не может быть. Всё принимается со спокойствием обреченности — этим единственным оружием беспомощности. Небо всегда и везде остается одним и тем же, распростертое над убийством, ненавистью, самоотверженностью и любовью, наступает весна, и деревья бездумно расцветают вновь, приходят и уходят сливово-синие сумерки, и нет им дела до паспортов, предательства, отчаяния и надежды. Как хорошо снова оказаться в Париже, не спеша идти по улице, окутанной серебристо-серым светом, ни о чем не думать До чего он хорошо, этот час, еще полный отсрочки, полный мягкой расплывчатости, и эта грань, где далекая печаль и блаженно-счастливое ощущение того, что ты еще просто жив, сливаются воедино, как небо и море на горизонте: первый час возвращения, когда ножи и стрелы еще не успели вонзиться в тебя Это редкое чувство единения с природой, ее широкое дыхание, идущее далеко и издалека, это пока еще безотчетное скольжение вдоль дороги сердца, мимо тусклых огней фактов, мимо крестов, на которых распято прошлое, и колючих шипов будущего, цезура, безмолвное парение, короткая передышка, когда, весь открывший жизни, ты замкнулся в самом себе Слабый пульс вечности, подслушанный в самом быстротечном и преходящем
Они боятся сделать шаг. Показать лицо, позвонить и сказать правду, встретится за чашечкой горячего ароматного напитка и поговорить. Да просто быть собой, не той смешной марионеткой образа с мышлением поисковой программы и безвкусно идеальной красотой аватарок, а просто человеком, не больше, но и не меньше. Они скребут изнутри панцирь иллюзорного одиночества и ждут того, кто сделает шаг за них, занимая свой досуг поиском всё новых и новых самооправданий бездействию. Они боятся сделать шаг, потому что за окном дождь, а не Эйфелева башня в лучах солнечного Парижа, волосы растрепаны, возле глаз пролегли первые морщинки, в словах то и дело чувствуются пробелы знаний и дрожь неуверенности, настроение портится невзначай, медленная жизнь оседает тучностью тела, творчество тает в бытовухе, сказочные дворцы превращаются в облезлые обои и невымытую посуду, свобода в ворчащих стариков родителей, богатства души теряются за нищетой быта и недовольным начальством на работе, а сам человек уже не хочет быть собой, вживаясь в свою любимую марионетку, не способную, не готовую сделать шаг. Но, Боже мой, как легко шагать по тряпичному миру общей нерешительности.
Между ними лежит полоса,
Между ними длина расстояний,
Он обычный курсант,
Но в душе генерал-майор,
И за то что б увидеть её
Он продал бы все состояние,
Покорил бы Москву,
Париж и взорвал бы Нью-Йорк
Она мучает календарь
И вычеркивает глупые цифры,
Даже Бог под устал
От ее каждодневных молитв,
Если б папа узнал,
Он тогда б непременно ей всыпал,
А она как ни в чем не бывало
Пьет чая уже третий литр
А ему тяжело, ну просто невыносимо!
А ему б подождать!
Но ждать уже нету сил!
Увидел бы думает
Взял бы да изнасиловал!
Без спроса бы взял!
Обнял бы и не отпустил!
Ей бы плюнуть на всех
И на вся обложив их чертями!
Она думала так иногда,
Но лишь иногда,
Ей хотелось исчезнуть уйдя
Как-то ночью путями,
В тот тоннель где в конце
Превращается в свет темнота
Она сядет за стол
И станет возится с тетрадью,
Черпая слова словно жемчуг
Из райских озёр,
Она любит его.
Три точки.
Иначе не катит,
Он обычный курсант.
Но в душе генерал-майор.
Вы знаете, что женщина может быть вещью или личностью. Она — личность, если сохраняет независимость от мужчины, которого любит, самостоятельна в своих взглядах и планах, госпожа своего тела и мыслей. Она — вещь, если позволяет обращаться с собою как с вещью, пусть прекрасной и драгоценной, но все же лишенной собственной воли, покорной желаниям и прихотям своего хозяина, похожей на лакомое блюдо, которым угощаются, когда придет охота.
Очень долго женщина была только вещью. В древние времена она составляла часть военной добычи. Победитель имел право на захваченное оружие, золотые или серебряные сосуды и на пленниц. Все это считалось трофеями. Невольничий рынок, где можно было купить женщину, как покупают фрукты на Центральном рынке Парижа, существовал в нашей столице еще совсем недавно. Женщине нужно было завоевать экономическую независимость, чтобы сделаться личностью и успешно отстаивать свои права.
Заметьте, многие мужчины жалеют, что женщина перестала быть вещью. Это было так удобно! Она была источником наслаждения, рожала детей, воспитывала их, вела домашнее хозяйство. Взамен она требовала лишь пищу, кров и немного внимания. Да и требовала ли она его? Через некоторое время после женитьбы муж начинал заглядываться на других женщин: муж-любовник без особых церемоний удалялся из дома.
По возвращении в Париж им выпадали весёлые мгновения, подобные тем, что показывают в рекламе духов (сбежать вдвоём по ступенькам Монмартрской лестницы или, допустим, застыть, обнявшись, на мосту Искусств, под внезапными вспышками прожекторов с речных трамвайчиков, делающих разворот). Познали они и воскресные послеобеденные стычки, почти ссоры, и молчаливые мгновения, когда тело скорчивается под простыней, — эти разрушительные паузы безмолвия и скуки. Квартирка Аннабель была темновата, с четырёх дня уже приходилось включать свет. Иногда они грустили, но главное, оба были серьёзны. Они знали — и тот и другая, — что переживают свою последнюю истинно человеческую связь, и сознание это вносило в каждый им отпущенный миг нечто душераздирающее. Они испытывали друг к другу большое уважение и безмерную жалость. И всё же в иные дни по неожиданной, волшебной милости им были дарованы минуты, пронизанные свежим воздухом и щедрым, бодрящим солнцем; однако куда чаще они чувствовали, как серая пелена накрывает и их самих, и землю, по которой они ступают, и во всём им виделось предвестие конца.
Мне часто присылают письма, в которых обязательно спрашивают: "Что вы имели в виду в той или иной песне?" Ну, что я имел в виду, то и написал, кстати говоря. А как люди поняли — это, конечно, в меру образованности. И некоторые иногда попадают в точку, иногда — рядом. И я как раз больше люблю, когда — рядом: значит, было что-то, на что даже я не обратил особого внимания. Ах, милый Ваня!
Я гуляю по Парижу —
И то, что слышу, и то, что вижу, —
Пишу в блокнотик, впечатлениям вдогонку:
Когда состарюсь — издам книжонку.
Про то, что, Ваня, мы с тобой в Париже
Нужны — как в бане пассатижи.
Все эмигранты тут второго поколения —
От них сплошные недоразумения:
Они всё путают — и имя, и названия, —
И ты бы, Ваня, у них был — «Ванья».
А в общем, Ваня, мы с тобой в Париже
Нужны — как в русской бане лыжи!
Я сам завел с француженкою шашни,
Мои друзья теперь — и Пьер, и Жан.
И уже плевал я с Эйфелевой башни
На головы беспечных парижан!
Проникновение наше по планете
Особенно заметно вдалеке:
В общественном парижском туалете
Есть надписи на русском языке!
Мне на самом-то деле...
Мне на самом-то деле плевать,
Что ты давно не звонишь.
Я тебя поселила
В какой-то вымышленный Париж,
В какой-то шикарный номер
С видом на Сен-Мишель —
С кабельным, с барной стойкой,
С кофе в постель.
Всё, что я помню — дождь
Как в шею дышала, дрожа,
Как говорил «до скорого»,
А я уже знала «сбежал».
Стояла, как дура, в юбке —
По бёдрам текла вода
И всё говорил «до скорого»,
А я слышала «навсегда».
Но мне-то теперь без разницы
В том месте моей души,
Где ты выходишь из спальни,
Из выбеленной тиши,
Где время стоит, как вкопанное,
Где воздух дрожит, звеня,
Никто тебя не отнимет уже,
Никто не возьмёт у меня.
И однажды звонят откуда-то
(Оттуда всегда в ночи),
И спрашивают «знали такого-то?» —
(Молчи, сердце, молчи!)
И говоришь, мол, глупости,
Этого не может быть
Он даже не в этом городе
Он должен вот-вот позвонить
И оплываешь на пол,
И думаешь: «Господи, Боже мой!»
И нет никакой Сен-Мишели и Франции никакой.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Париж» — 172 шт.
