Цитаты в теме «слово», стр. 294
— Но вот любить я его не могу. Что тут любить? Он же не способен любить меня, да и тебя тоже. Он не понимает ни единого твоего слова, не чувствует ни малейшей благодарности за всё, что ты для него делаешь. Погоди, пока он не научится выражать какую-то привязанность ко мне, и тогда я решу, любить его или нет. Но сейчас это просто крохотный эгоистичный сенсуалист. Если ты находишь в нем что-то восхитительное, дело твое. А я просто не понимаю, как это тебе удается.
— Не будь ты сам эгоистом, Артур, то видел бы все по-другому!
— Возможно, любовь моя. Но что есть, то есть, и тут уж ничего не поделаешь.
я смутно ощущал присущие земной твари неуловимое одиночество, когда мы оставались в пустой церкви, наедине с сумерками и звуками органа, только мы двое, словно единственные люди на свете, соединенные хмурым светом, аккордами и дождем и все же навеки разлученные, без всякого моста от одного к другому, без взаимопонимания, без слов, и только странно рдели сторожевые огоньки на границах жизни внутри нас — мы их видим и не понимаем, я по-своему, а она по-своему, словно глухонемые слепцы, хотя мы не глухи и не немы, не слепы, а потому оказываемся еще беднее и оторваннее от всех.
Не все больные следят за церковной службой. В задних рядах сидят неподвижно, сидят, словно окутанные грозной печалью, как будто вокруг них лишь пустота, — впрочем, может быть, так только кажется. Может быть, они пребывают в совсем других мирах, в которые не проникает ни одно слово распятого Спасителя, простодушно и без понимания отдаются той музыке, в сравнение с которой звуки органа бледны и грубы. А может быть, они совсем ни о чём не думают, равнодушные, как море, как жизнь, как смерть. Ведь только мы одушевляем природу. А какая она сама по себе, может быть известно только этим сидящим внизу душевнобольным; но тайны этой они открыть не могут. То, что они увидели, сделало их немыми. Иногда кажется, что это последние потомки строителей Вавилонской башни, языки для них смешались, и эти люди уже не могут поведать о том, что увидели с самой верхней террасы.
Мы стоим перед часовней. Свечи зажжены и пёстрые окна утешительно поблёскивают сквозь налетающий порывами дождь. Из открытых дверей доносится слабый запах ладана.
— Терпимость, господин викарий, — говорю я, — это вовсе не анархия, и вы отлично знаете, в чём разница. Но вы не имеете права допустить её, так как в обиходе вашей церкви этого слова нет. Только вы одни способны дать человеку вечное блаженство! Никто не владеет небом, кроме вас! И никто не может отпускать грехи — только вы. У вас на всё это монополия. И нет иной религии, кроме вашей! Вы — диктатура! Так разве вы можете быть терпимыми?
— Нам это и не нужно. Мы владеем истиной.
— Конечно, — отвечаю я, указывая на освещенные окна часовни. Вы даёте вот это! Утешение для тех, кто боится жизни! Думать тебе — де больше незачем. Я всё знаю за тебя! Обещая небесное блаженство и грозя преисподней, вы играете на простейших человеческих эмоциях, — но какое отношение такая игра имеет к истине?
Если судить по извещениям о смерти и некрологам, то можно вообразить, что человек — абсолютнейшее совершенство, что на свете существуют только благороднейшие отцы, безупречные мужья, примерные дети, бескорыстные, приносящие себя в жертву матери, всеми оплакиваемые дедушки и бабушки, дельцы, в сравнении с которыми даже Франциск Ассизский покажется беспредельным эгоистом, любвеобильнейшие генералы, человечнейшие адвокаты, почти святые фабриканты оружия — словом, если верить некрологам, оказывается, на земле живут целые стаи ангелов без крыльев, а мы этого и не подозревали.
Таамаг представляла собой единый нравственный монолит, возможно, где-то и в чем-то заблуждающийся, но простой и определенный. Такими, должно быть, рождались все люди в эпоху, когда эпос не только царствовал, но и не осмысливался еще как эпос. Люди цельные и в цельности своей не знающие сомнений.
Рассердился – значит, рассердился. Раскаялся и заплакал – так раскаялся и заплакал. Если полюбил кого-то, то сразу и на всю жизнь. Схватил в охапку и бежать, авось не догонят, а имя украденной можно узнать и по пути. Решил пожертвовать жизнью за друга – пожертвовал. Мысль была словом и одновременно действием. Головой никто не крутил, не ныл и назад не оборачивался.
«А сейчас люди дробные. Вроде и убивают реже, зато гадят чаще. И любят, точно дохлую кошку гладят, и сердятся половинчато, и прощают в треть сердца. И все как-то вяло, без силы, без желания И кому мы такие нужны? Эх, зажег бы кто нас!» – подумала Ирка.
В холодном, неуютном зале
В пустынном аэропорту
Слежу тяжелыми глазами,
Как снег танцует на ветру.
Как на стекло лепя заплатки,
Швыряет пригоршни пера,
Как на посадочной площадке
Раскидывает веера.
На положении беглянки
я изнываю здесь с утра.
Сперва в медпункте валерьянки
Мне щедро выдала сестра.
Затем в безлюдном ресторане,
Серьгами бедными блеща,
Официантка принесла мне
Тарелку жирного борща.
Из парикмахерской вразвалку
Прошел молоденький пилот
Ему меня ничуть не жалко,
Но это он меня спасет.
В часы обыденной работы,
Февральский выполняя план,
Меня на крыльях пронесет он
Сквозь мертвый белый океан.
Друзья мои, чужие люди,
Благодарю за доброту.
Сейчас вздохну я полной грудью
И вновь свободу обрету.
Как хорошо, что все известно,
Что ждать не надобно вестей.
Благословляю век прогресса
И сверхвысоких скоростей.
Людской благословляю разум,
Плоды великого труда
За то, что можно так вот, разом,
Без слов, без взгляда, навсегда!
Я давно спросить тебя хотела:
Разве ты совсем уже забыл,
Как любил мои глаза и тело,
Сердце и слова мои любил
Я тогда была твоей отрадой,
А теперь душа твоя пуста.
Так однажды с бронзового сада
Облетает поутру листва.
Так снежинки — звездчатое чудо —
Тонким паром улетают ввысь.
Я ищу, ищу тебя повсюду,
Где же ты? откликнись, отзовись.
Как мне горько, странно, одиноко,
В темноту протянута рука.
Между нами пролегла широко
Жизни многоводная река.
Но сильна надежда в человеке,
Я ищу твой равнодушный взгляд.
Все таки мне верится, что реки
Могут поворачивать назад.
Нам двоим посвященная,
Очень краткая,очень долгая,
Не по-зимнему черная,
Ночь туманная, волглая,
Неспокойная, странная
Может, все еще сбудется?
Мне — лукавить не стану все
Глаза твои чудятся, то молящие,
Жалкие,то веселые, жаркие,
Счастливые,изумленные,
Рыжевато-зеленые.
Переулки безлюдные,
Непробудные улицы.
Мне — лукавить не буду —
Все слова твои чудятся,
То несмелые, нежные,
То тревожные, грешные,
Простые, печальные
Слова прощальные.
Эхо слышу я древнее,
Что в полуночи будится,
Слышу крови биение.
Может, все-таки сбудется?
Ну, а если не сбудется,
Разве сгинет, забудется тех
Мгновений течение,
Душ заблудших уединение.
А может быть, останусь жить?
Как знать, как знать?
И буду с радостью дружить?
Как знать, как знать?
А может быть, мой черный час
Не так уж плох?
Еще в запасе счастья часть,
Щепотка крох...
Еще осталось: ночь, мороз,
Снегов моря
И безнадежное до слез —
«Любимая!».
И этот свет, на краткий миг,
В твоем лице,
Как будто не лицо, а лик
В святом венце.
И в три окна, в сугробах, дом —
Леса кругом,
Когда февраль, как белый зверь,
Скребется в дверь...
Еще в той лампе фитилек
Тобой зажжен,
Как желтый жалкий мотылек,
Трепещет он...
Как ночь души моей грозна,
Что делать с ней?
О, честные твои глаза
Куда честней!
О, добрые твои глаза
И, словно плеть,
Слова, когда потом нельзя
Ни спать, ни петь.
*************
Чуть-чуть бы счастья наскрести,
Чтобы суметь
Себя спасти, тебя спасти,
Не умереть!
Сто раз помочь тебе готова,
Любую ложь произнести,
Но нет же, нет такого слова,
Чтобы сгоревшее спасти.
Не раздобыть огня из пепла
И костерка не развести....
Всe: так печально, так нелепо,-
Ни отогреть, не увести.
Привыкла я к унынью ночи
И к плачу осени в трубе...
Чем ты суровей, чем жесточе,
Тем больше верю я тебе,
Тем всe: отчаяннее, чище
Любовь моя и боль моя....
Так и живeм: на пепелище,
Так и бедуем - ты да я.
Храню золу, лотаю ветошь,
Приобщена к твоей судьбе...
Всe: жду - когда меня заметишь,
Когда забудешь о себе.
Всегда так было и всегда так будет:
Ты забываешь обо мне порой,
Твой скучный взгляд
Порой мне сердце студит...
Но у тебя ведь нет такой второй!
Несвойственна любви красноречивость,
Боюсь я слов красивых как огня.
Я от тебя молчанью научилась,
И ты к терпенью приучил меня.
Нет, не к тому, что родственно бессилию,
Что вызвано покорностью судьбе,
Нет, не к тому, что сломанные крылья
Даруют в утешение тебе.
Ты научил меня терпенью поля,
Когда земля суха и горяча,
Терпенью трав, томящихся в неволе
До первого весеннего луча,
Ты научил меня терпенью птицы,
Готовящейся в дальний перелет,
Терпенью всех, кто знает, что случится,
И молча неминуемого ждет.
Улыбаюсь, а сердце плачет
В одинокие вечера.
Я люблю тебя.
Это значит —я желаю тебе добра.
Это значит, моя отрада, слов не надо
И встреч не надо,
И не надо моей печали,
И не надо моей тревоги,
И не надо, чтобы в дорогемы рассветы
С тобой встречали.
Вот и старость вдали маячит,
И о многом забыть пора.
Я люблю тебя. Это значит —
Я желаю тебе добра.
Значит, как мне тебя покинуть,
Как мне память из сердца вынуть,
Как не греть твоих рук озябших,
Непосильную ношу взявших?
Кто же скажет, моя отрада,
Что нам надо, а что не надо,
Посоветует, как же быть?
Нам никто об этом не скажет,
И никто пути не укажет,
И никто узла не развяжет.
Кто сказал, что легко любить?
Ты даёшь мне понять, какой ты была жестокой – жестокой и лживой. Почему ты мной пренебрегала? Почему ты предала своё собственное сердце, Кэти? У меня нет слов утешения. Ты это заслужила. Ты сама убила себя. Да, ты можешь целовать меня, и плакать, и вымогать у меня поцелуи и слезы: в них твоя гибель твой приговор. Ты меня любила – так какое же ты имела право оставить меня? Какое право – ответь! Ради твоей жалкой склонности к Линтону?.. Когда бедствия, и унижения, и смерть – всё, что могут послать бог и дьявол, – ничто не в силах было разлучить нас, ты сделала это сама по доброй воле. Не я разбил твоё сердце – его разбила ты; и, разбив его, разбила и мое. Тем хуже для меня, что я крепкий. Разве я могу жить? Какая это будет жизнь, когда тебя О боже! Хотела бы ты жить, когда твоя душа в могиле?
Устраивайте разные конкурсы, например: кто лучше помнит слова популярных песенок, кто может назвать все главные города штатов или кто знает, сколько собрали зёрна в штате Айова в прошлом году. Набивайте людям головы цифрами, начиняйте их безобидными фактами, пока их не затошнит, ничего, зато им будет казаться, что они очень образованные. У них даже будет впечатление, что они мыслят, что они движутся вперёд, хоть на самом деле они стоят на месте. И люди будут счастливы, ибо «факты», которыми они напичканы, это нечто неизменное. Но не давайте им такой скользкой материи, как философия или социология. Не дай бог, если они начнут строить выводы и обобщения.
В Древнем Вавилоне созвездие Большой Медведицы носило название Грузовая Повозка. Это название заимствовали многие народы, а кое-где оно сохранилось и до нового времени. В частности, немцы называют его Grosser Wagen — Большой Воз, или Большая Телега, да и в русском языке сохранились, хоть и стали мало употребимыми, старые названия: Воз, Возило, Телега, Повозка.
Словом «телега» на сленге называют устный рассказ, историю, как правило длинную и запутанную, часто (но не обязательно) неправдоподобную; в таких случаях обычно употребляется глагол «гнать».
Таким образом, «Большая телега» — не только идеальное транспортное средство для поездок по Европе, но и подходящее название для сборника отчетов об этих путешествиях, длинных, запутанных, на первый взгляд неправдоподобных, но достоверных.
Я даже уже не помню, что были с тобой чужими.
И в полночь снежинки счастья кружили во мне, кружили.
Ложились на стенки сердца — и таяли от пожара.
Желанье — какая малость. А небо внутри дрожало
Желанье — всего минута. Минута — длинней, чем вечность.
Куранты пророчат сказку. От дрожи шалеют плечи.
Пытаюсь сказать хоть слово. То слово. Но не выходит.
Мурашки, сбиваясь в стаи, под кожею хороводят.
Ты просто стоишь напротив. Без маски, без слоя грима.
Такой бесконечно нужный, всецело необходимый.
Не знаю, что будет после: сломаюсь ли, уцелею.
Но знаю, что ждет сейчас нас, губам подставляя шею.
Стоишь у окна и снежинки теряют плоть,
Тебя погружая в узорное волшебство,
Где мир — лишь для вас, ну, а он в нем — всецело твой.
До самых мельчайших интимных деталей вплоть.
И ты, одолев расстояние на пару дней
За сотую долю секунды, уже тепло
Его ощущаешь. Ты дышишь не на стекло —
А жадно в плечо его. С каждым рывком сильней.
И с каждым рывком мир всё больше теряет суть
И вы — так весомы в друг друге — в миру лишь пух.
Вы шепчетесь только глазами — ни слова вслух,
Вы слышите только сердцами — нельзя спугнуть
Звенящую здесь тишину Ну никак нельзя
И вы, вновь сплетаясь в узоры и волю дав
Тому, что внутри, не имея на это прав,
Вновь любите, сердцем по сердцу легко скользя
А после снежинки опять обретают плоть.
И ты, одолев путь назад в сотни тысяч верст,
Стоишь у окна. А всё то, что сейчас сбылось, —
Всего лишь мираж. До интимных деталей вплоть.
Он все входы знает в тебя и выходы,
Потому так просто ему владеть
Каждым стоном, вдохом твоим и выдохом,
И игрой, что держит тебя, как сеть.
Он не греет, нет. Ледовит и северен.
Из него не вытянуть ни словца,
Если ждешь тепла. Эту толщу кремния
Не пробить запасом твоим свинца.
Он не любит, нет. Он любовью потчует.
Он подчас циничен, подчас — открыт.
Он бесплотной мыслью к тебе пристрочен, но
Расстоянием в тысячи верст сокрыт.
Он всё это скрашивает лишь сказками.
Сколько жизнь учила: не верь словам!
Он играет ими, как мальчик пазлами.
Его кредо — омут любовных драм.
Он резвится с каждой, как кошка с мышкою:
Обижайся, бегай — потом словлю
На «люблю» — в тот миг, когда еле дышится
И сопротивление равно нулю.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Слово» — 7 188 шт.
