Цитаты в теме «текст», стр. 7

Мне сложно держать твой взгляд. И повода нет, но всё же
Тебя бы перечеркнуть и выпросить новый лист.
Ведь я тебя не спасу, а ты меня уничтожишь,
Они до сих пор стоят за взглядом, который чист,

За вздохом, который прост, и краток, и откровенен,
Ты слишком была должна, и время им всё отдать,
А я в пустоту уйду. ставь прочерк. мне тоже время
Сорваться с небес на дно, и только бы не летать.

Ты помнишь меня. прости. ты плачешь, а мне так больно,
Так страшно писать стихи, в которых незримо ты.
Сорваться равно попасть в безвылазный треугольник,
Они по углам стоят и твой прикрывают тыл.

Мне нечего говорить, но тексты внутри так душат,
Как ночью тебя кошмар, восставший из-за стола.
И сложно держать твой взгляд, который заходит в душу,
И режет тугую нить осколками от стекла.

Они в текстах видят зло.
Я вижу слезы которые плачут о тебе.
А многие могли все исправить сами.
Наверное их тянет вниз

Слишком тяжелый камень.
Я знаю лишь одно я люблю жить.
Как там у тебя? Может и не похоже...
И чтобы не случилось

Жить мне не запретишь.
Сколько разных мнений столько и прохожих...
И если спросит дьявол
Как я на земле там жил

Отвечу что по совести
И своей жизнью дорожил.
Дорожил семьей девушкой друзьями всеми.
Что были ближе братьев

И кому я доверял и верил.
Жаль не у всех так.
Каждый по своему уму.
Я любил жить, буду любить... И люблю...

Ты знаешь, бывают такие крыши,
Которые манят на них забраться.
И думаешь — если забраться выше,
Удвоятся шансы, что он услышит

И точно поможет тебе собраться.
Ты знаешь, бывают такие мысли,
Что надо собраться, а ты не можешь.
Впустую ты тратишься слишком быстро,

Так тихо, что кажется — лучше выстрел,
С которым всевышний войдёт под кожу.
Ты знаешь, бывают такие вспышки,
Как выстрел, но только сияют ярче.

Вот только ты думаешь — «всё, мне крышка»,
Как этим же вечером пишешь, пишешь
Всё то, что обычные люди прячут.
Ты знаешь, бывают такие тексты,

Что цедишься в них через час по чайной.
А если в груди горячо и тесно,
То ты для себя не находишь места,
Пока вдруг не выльешься в них случайно.

Ты знаешь, бывает такое слово,
Которое скажешь — и ждешь ответа.
Ты ждешь его в ветре, а ветер словно
Не слышал, и ты повторяешь снова.
И часто моргаешь. Но не от ветра.

Мои тексты возникают из чувств и из мечтаний, но все же больше от боли, нежели по желанию. Мне часто снятся кошмары, и я просыпаюсь ночью весь в поту, т. к. я вижу во сне жуткие кровавые сцены. Мои тексты — своего рода вентиль для лавы чувств в моей душе. Мы все с трудом пытаемся скрыться за благовоспитанностью и внешними приличиями, а на самом деле нами управляют инстинкты и чувства: голод, жажда, ужас, ненависть, жажда власти и секс. Конечно, есть еще дополнительная энергия в нас — это любовь. Без нее все человеческие ощущения угасли бы. Порыв и негативные чувства особенно опасны, если они зажимаются в сознании и подавляются. Мои тексты могут выйти на свет.

Заметьте: в тексте ни разу
Не встречается слово "любовь"
Но всем понятно, о чём речь
Нелепо, смешно, безрассудно, безумно —Волшебно!

Ни толку, ни проку, ни в лад,
Не в попад —Совершенно!
Приходит день, приходит час,
Приходит миг, приходит срок —

И рвётся связь.
Кипит гранит, пылает лёд,
И легкий пух сбивает с ног —
Что за напасть?

И зацветает трын-трава,
И соловьём поёт сова,
И даже тоненькую нить
Не в состояние разрубить

Стальной клинок!
Приходит срок — и вместе с ним
Озноб и страх, и тайный жар
Восторг и власть.

И боль, и смех, и тень, и свет
В один костёр, в один пожар —
Что за напасть?!
Из миража, из ничего,

Из сумасбродства моего —
Вдруг возникает чей-то лик
И обретает цвет и звук,
И плоть, и страсть!

Я ещё не жила. Я ещё не наделала глупостей.
Не сходила с ума. Не успела напиться любви.
Но уже угодила в тюрьму отрезвляющей мудрости,
Чьи оковы надёжнее тысячи клятв на крови

Я ещё не была безрассудной, слепой и неистовой.
Не кричала в окно, что люблю. Я сумела понять
До обидного рано, что плакать в подушку бессмысленно,
Пусть и толком не зная, как выводы эти принять

Я ещё не успела "всего" в этой жизни попробовать,
Но уже поняла – и не надо. По цвету волос
Мне положено мучиться выбором "правильной" обуви,
Обо всём остальном рассуждая не слишком всерьёз

Только я всё пытаю на прочность библейские истины,
В свои тексты вплетая фрагменты спасительной лжи –
Мне всё время отчаянно хочется что-то записывать,
Но уже понимаю, что лучше хотелось бы жить.

Резко меняется набор культурных текстов, который люди воспринимали в детстве и юности как некий образец для себя. Раньше поколения людей текли сквозь некие истины и стили. Сейчас, наоборот, за одну жизнь человек воспринимает множество стилей и направлений искусства. Начало твоей сознательной юности совпадает с доминированием художников одного стиля. Ты начинаешь вникать в изобразительное искусство, там уже доминирует другое. Начинаешь учиться — там третье. Выходишь из института — востребовано четвертое. Сам становишься художником — уже пятое. Ищешь свой собственный художнический язык — на дворе иные, шестые образцы. Только укрепился в них, начал выставляться, а это уже глубокая архаика, тебе на пятки наступают седьмые, восьмые, девятые, десятые. Смена поколений в искусстве идет со все убыстряющейся скоростью.

Затаённое дыхание прошедших лет доносится с каждой полки. Участники. Дети и родители целых эпох. Книги. Каждая из них хранит Знание. Да, не всегда нужное. Не всегда истинно верное. Очень часто — вредное. Но ведь текст тем и хорош, что каждый читатель видит в нём что-то своё Пусть поймёт превратно или вообще не поймёт, но В это можно не верить. Над этим можно смеяться. Это можно презирать. Смейтесь! Но я знаю совершенно точно: ни одно прочитанное слово никогда не исчезает из памяти. Рано или поздно оно прорастает откровением или легкой улыбкой: вы даже не вспомните, где прочли всплывшую в океане памяти фразу, но она окажется именно той, которая так необходима в этот момент Необходима не для того, чтобы понять основы мироздания, а чтобы добавить восприятию мира чуть-чуть остроты

Постарайтесь представить себе человека девятнадцатого столетия — собаки, лошади, экипажи — медленный темп жизни. Затем двадцатый век. Темп ускоряется. Книги уменьшаются в объеме. Сокращенное издание. Пересказ. Экстракт. Не размазывать! Скорее к развязке!
— Скорее к развязке, — кивнула головой Милдред.
— Произведения классиков сокращаются до пятнадцатиминутной радиопередачи. Потом еще больше: одна колонка текста, которую можно пробежать за две минуты, потом еще: десять — двадцать строк для энциклопедического словаря. Я, конечно, преувеличиваю. Словари существовали для справок. Но немало было людей, чье знакомство с «Гамлетом» — вы, Монтэг, конечно, хорошо знаете это название, а для вас, миссис Монтэг, это, наверно, так только, смутно знакомый звук, — так вот, немало было людей, чье знакомство с «Гамлетом» ограничивалось одной страничкой краткого пересказа в сборнике, который хвастливо заявлял: «Наконец-то вы можете прочитать всех классиков! Не отставайте от своих соседей». Понимаете? Из детской прямо в колледж, а потом обратно в детскую. Вот вам интеллектуальный стандарт, господствовавший последние пять или более столетий.

Гибель в пасти дракона описывалась весьма красочно и подробно: «Дракон тут же жадно впился в принца клыками. Разрываемому на мелкие кусочки юноше было невыносимо больно, но он терпел муку, пока чудовище не изжевало его целиком. Тут принц вдруг ожил, тело его срослось, и он выскочил из драконьей пасти! И не было на нем не единой царапины. А дракон бухнулся оземь и издох». Я прочел этот абзац раз сто, не меньше. Но предложение «И не было на нем ни единой царапины» казалось мне серьезной ошибкой, которую непременно следовало исправить. Автор допустил тут огромный промах, он меня предал — так я думал. И в конце концов я сделал замечательное открытие: оказалось, что можно закрыть пальцами совсем небольшой кусочек текста, и сказка станет идеальной: «Дракон тут же жадно впился в принца клыками. Разрываемому на мелкие кусочки юноше было невыносимо больно, но он терпел муку, пока чудовище не изжевало его целиком. Тут принц вдруг бухнулся оземь и издох». Взрослому подобная цензура показалась бы абсурдом. Да и сам юный своенравный цензор отлично видел противоречие между тем, что чудовище изжевало принца целиком, и тем, что он потом «бухнулся оземь и издох», но не желал отказываться ни от первого, ни от второго.

Простота — не столь очевидное достоинство, как ясность. Я всегда стремился к ней, потому что у меня нет таланта к пышности языка. До известного предела я восхищаюсь пышностью у других писателей, хотя в больших дозах мне трудно бывает её переварить. Одну страницу Рескина я читаю с наслаждением, но после двадцати чувствую только усталость. Плавный период; полный достоинства эпитет; слово, богатое поэтическими ассоциациями; придаточные, от которых предложение обретает вес и торжественность; величавый ритм, как волна за волной в открытом море, — во всём этом, несомненно, есть что-то возвышающее. Слова, соединённые таким образом, поражают слух, как музыка. Впечатление получается скорее чувственное, чем интеллектуальное, красота звуков как будто освобождает от необходимости вдумываться в смысл. Но слова — великие деспоты, они существуют в силу своего смысла, и, отвлекшись от смысла, отвлекаешься от текста вообще. Мысли начинают разбегаться. Такая манера письма требует подобающей ей темы. Нельзя писать высоким слогом о пустяках.

Клавиатура на сотовом для набора текста используется, когда хотят избежать разговора с кем-нибудь.

— Ты что продуктами швыряешься?
— Да я
— Много текста!

САМЫЕ ПОПУЛЯРНЫЕ ТЕМЫ беседа бизнес величие вершина выборы горе доброта духи дым железо жертва карта кино легенда лицемерие ложь любопытство марка направление необычное обязанность ожидание ошибка ощущение плод подарок портрет почва предел ребенок рот собственность теория трагедия шаг