Цитаты в теме «жалость», стр. 19
В этом огромном безудержном мире,
Девочка-волк погибает молясь,
Чтоб после смерти ее полюбили,
Толи от жалости, толи стыдясь.
Глаза ее холодны, сердце как камень,
От не взаимной любви вся беда,
Может обидели, может предали,
Сейчас все не важно, и жизнь ерунда.
Слеза прокатилась, упала на землю,
Прохожий слезинку ногой растоптал,
Ни кто не заметит такую потерю,
Ведь даже любимый волчицу прогнал.
Но разве так можно! Очнитесь же люди!
У каждого в жизни приходит беда,
Если так каждый пройдет мимо горя,
Не будет доверия, любви и тепла.
Пусть жизнь не конфетка и сложно дается,
Но равнодушие все сводит на ноль,
И в жизни волчицы любовь отзовется,
Пока на душе ее есть только боль душа.
А сильные женщины даже уходят красиво
Не горбя спины, без придавленных жалостью плеч
Не выберут козырем главным нытье и плаксивость,
Стараясь к себе уважение все же сберечь.
Не станут упрашивать, скорбно моля о пощаде.
Рукою махнут на прощание, бросив: — Пока!
Не просят такие любовь им подать Бога ради,
На тех, кто их предал, взирают всегда свысока.
Размеренный стук каблучков в тишине коридорной
Звук двери прикрытой, как выстрел, сорвавшийся вдруг
Достойные женщины даже уходят достойно,
Уходом своим замыкая разорванный круг.
Человек, как лист бумаги,
Изнашивается на сгибе.
Человек, как склеенная чашка,
Разбивается на изломе.
А моральный износ человека
Означает, что человека
Слишком долго сгибали, ломали,
Колебали, шатали, мяли,
Били, мучили, колотили,
Попадая то в страх, то в совесть,
И мораль его прохудилась,
Как его же пиджак и брюки.
Каждое утро вставал и радовался,
Как ты добра, как ты хороша,
Как в небольшом достижимом радиусе
Дышит твоя душа.
Ночью по нескольку раз прислушивался:
Спишь ли, читаешь ли, сносишь ли боль?
Не было в длинной жизни лучшего,
Чем эти жалость, страх, любовь.
Чем только мог, с судьбою рассчитывался,
Лишь бы не гас язычок огня,
Лишь бы ещё оставался и числился,
Лился, как прежде, твой свет на меня.
Хоть порвись на клочья, хоть наизнанку вывернись —
Не спасти, да что там, просто не удержать.
У неё в глазах живёт золотая искренность,
Что куда больнее выстрела и ножа.
У её кошмаров — запах вина и жалости,
У бессонниц — привкус мёда и молока.
Будешь плакать? Пить коньяк? Умолять? — Пожалуйста.
Только лучше молча выпей ещё бокал.
Безысходность дышит яблоком — до оскомины,
Голубые луны светятся горячо.
Ей судьба давно отмерена и присвоена
Инвентарной биркой-лилией на плечо.
Да куда ты — брось рюкзак, не спеши, успеется.
Положи на место ключ я сказала — брось!
Это ей — дорожный знак, ветряные мельницы
И чужие жизни, прожитые насквозь.
А тебе — июльский вечер в саду под вишнями.
Сигарета, тремор пальцев, искусан рот.
Это больно, чёрт возьми, становиться лишним, но
Потерпи, пройдёт. А может быть нет, пройдёт.
Наверно, тут бессильны доктора:
Лечить души залатанную просинь
Сиротство, как диагноз и пора —
В пространстве света слились — Я и Осень
Когда листы, как золото потерь,
А сам октябрь, дулом — в неизбежность,
Когда внутри, как одинокий зверь,
Ещё скулит не изжитая нежность
И зелень трав ещё сквозит, слегка,
Наивно позабыв сезон и сроки
Неумолима «времени рука»,
Как приговор, безжалостно жестокий
Нас жалостью обеих не понять,
Как сжечь и уничтожить лист последний
И вороном кружится ветер — тать,
Гоняя по аллее «пальчик» медный
Пора Пора немыслимых утрат,
Но, видимо, «мы в этом мире гости»
До слепоты, пронзительно горят
Рябины гибкой выспевшие гроздья
И нет мне толку плакаться тебе,
Вгоняя боль иголками, до пота
Ковром багровым по моей судьбе
Легла ты, осень, страшным поворотом
Ещё не смею Не переступлю
Ещё рассудком, каверзным, владею,
Но стянут в очень жёсткую петлю
Мой белый шарф на слишком тонкой шее.
Я спешу к нему на свидание,
Каблучки асфальт бьют без жалости,
От волнения — сбой дыхания,
Юбка по ветру (вот же шалости!).
Беглый взгляд в окно — отражение —
И с причёской всё, вроде, ладится,
На щеках румянцем смущение,
Ведь ему хочу я понравиться.
На часы глазком — шаг размеренней,
Даме первой быть не положено.
Полной грудью вдох, чуть уверенней,
Только сердце так же встревожено.
Вот и он вдали улыбается,
Побежать к нему?
Ждать по гордости?
Мы навстречу оба срываемся,
И от тёплых рук — в невесомости.
Прикоснусь к щеке, нежность — пёрышко,
Губ касание, ах, приятное,
И на ушко мне: «Моё солнышко!»
«Это ты — моё ненаглядное!»
Пес
Откуда ты взялся — черный кудлатый,
Неимоверно славный пес.
Жил ты бедно или богато,
Где ты воспитывался и рос?
На мои вопросы не отвечая,
Ты только помахиваешь хвостом,
В безлюдном кафе, за чашкой чая,
Я раздумываю о житье твоем.
Как человек, я тебя жалею,
Общепринята жалость к бездомным псам.
За окном — черноморский ветер веет
И волны подкатываются к берегам.
Об этом подумал я не сразу,
Но вдруг предо мною встал вопрос:
Возможен ведь правда эдакий казус,
Что ты жалеешь меня, как пес.
И вот мы сидим — родные до боли,
Один за столом, другой под столом.
Я о твоей вздыхаю доле,
Ты — о житье-бытье моем.
Он родился с крыльями и нимбом,
Под пасхальный колокольный звон,
Изумив своим уродством дивным
Весь Новокукушкинский район.
На него глазели как на чудо.
Дескать, ну, теперь вот заживём!
Много ль надо нам, простому люду?!
Разве что «Порше» да новый дом!
Рос малыш, а с ним — и деревенька.
Казино, фонтаны, небоскрёб
— Мне б скопить на «Боинг» помаленьку
— Мне бы в «Форбсе» засветиться чтоб
А уродец плакал и молился
После просьб очередного дня.—
Ну, зачем таким я уродился!
Господи, за что ж ты так меня!
То ли от работы непосильной,
То ли от земляческой любви,
Снял он нимб, свои расправил крылья,
И сказал присутствующим: «Рви!»
Время не расходуя на жалость,
Рвал его на презенты народ
Ничего в деревне не осталось.
Чудо здесь давненько не живёт.
Когда уйдет и от болит любовь,
Пообещай не исходить на жалость,
Не подбирать пустых, напрасных слов,
Пытаясь ими прикрывать усталость.
Дай умереть тому, что жило в нас
И заменяло кислород когда-то,
Пообещай не сниться каждый раз
В начале лета и по общим датам,
Не вспоминаться под осенний дождь,
Не быть, как прежде, близким и похожим,
Не вызывать восторженную дрожь,
Привидевшись в каком-нибудь прохожем.
Мне не звони с вопросом: «Как дела?» —
Не нужно унижать своим участием,
А просто пожелай, чтоб я смогла
Жить без тебя не иллюзорным счастьем.
И, не любя, не прижимай к груди —
Сильней разлуки ложью можно ранить.
Когда разлюбишь, просто уходи,
Не оставляя ничего на память.
Я бежала по тонкому льду,
Согревая дыханием руки
В легком летнем-весеннем пальто,
Под тревожно вечерние звуки
Под ногами искрящийся снег,
Под одеждой избитое тело,
Я исчезла! Ушла! Умерла!
Провалилась сквозь землю! Сгорела!
Хрустнул тонкий ледовый асфальт,
Гулко эхом в лесу отразился,
И исчез в гробовой тишине,
Чей то бдительный пес разразился
Громким лаем в своей конуре,
Отработав еду и подстилку,
Я бегу по замерзшей реке,
В рукаве, пряча острую вилку
То ли ветер так щипит глаза,
То ли яркие всполохи снега,
По щеке прокатилась слеза,
Пожалев ущемленное эго
Сквозь тупую телесную боль,
Ощущаю немую усталость,
Ну давай же! Осталось чуть-чуть!
Будет время по позже на жалость!
Наконец на другом берегу,
Обернувшись и выдохнув шумно,
Вилку выкинув, снова бегу
Оставлять при себе не разумно
Не жалею, ни капли Увы
Плод твоей извращенной опеки
Ты убил человека во мне,
Я убила тебя в человеке.
Один — это не одиночество.
Одиночество раздевает дочиста
Не тело, сытое или голодное,
А душу уже далеко не свободную,
Друзьями истерзанную, врагами побитую,
Но, до конца, пока не добитую.
Душа ещё рвётся и, даже, кричит,
Но ум утомлённый лишь тупо молчит.
Как будто злого духа пророчество.
Но это начало лишь одиночества.
А дальше страшнее, а дальше всё злей,
Хотя продолжаешь ты жить средь людей.
Общаешься, меришь шаги по квартире,
Но это в другом, потерянном мире.
Кругом пустота, кругом чернота.
И каждая мысль почему-то не та.
Нет жалости, злобы. Зачем? — всё одно,
Закрытое мутным туманом окно.
Но умирать, почему-то, не хочется.
Когти сжимает свои одиночество.
И не понять то ли день, то ли ночь.
И никому уж тебе не помочь.
Забыт старый дом, позабыто отчество.
Самая страшная казнь — Одиночество.
В водопад волос упаду,
Уроню слова на ладонь,
Ласкою ветров закружу
И швырну наотмашь.
В огонь! Я уже дышать не могу.
Сто костров в душе, как Беда!
В водопад волос упаду. Обожгу,
Как ты обожгла обожгу,
Про жалость забыв.
Разорву я скромность, как сны
Что Ты смотришь, губы раскрыв!
Как мне больно — знала бы
Ты Я уже костры разводил
Было всё: и губы и смех
Усмехаясь — болью дарил!
Ты же — отомстила за всех!
Подарила Боль, как Беду.
Стороной бы лучше прошла
В водопад волос упаду,
Обожгу, как ты обожгла.
Это тебе, родная, за всё расплата
Нечего было — а впрочем, ума палата-
Режущим словом, градом
Колючих взглядов
Рвать на заплаты
Тех, кто вот так с душой.
Ну, а теперь внутри собирает тучи
Даже не жалость, а что-то ещё по круче
Он так красив и пока ещё не приручен,
Но, почему-то, ему с тобой хорошо.
Он так по-детски упрям и совсем отчаян,
Смотрит печально,
Грусть запивая чаем,
Завтра он позвонит со своим «скучаю»,
В общем, беги отсюда, взрывай мосты
Это реальность, мальчик.
Здесь каждый волен
Сам выбирать и оковы свои, и роли.
Но если я снова кому-нибудь сделаю больно,
Пусть это будешь не ты.
Пророки миллионы лет
Всечасно видят судьбы,
Идущие на божий свет
С рождения подсудны.
Без равенства души — тоска,
Пространство слышит мысли,
У безразличия пелена —
Нет жалости, нет жизни.
Есть пустота, но, что страшней,
У бездны — молчаливость,
Средь многоликости теней
Жизнь прячется стыдливо.
У смерти миллионы лиц,
Жизнь повторяет вечность,
Опустошением гробниц
Зло ищет путь конечный.
Мгновенье заполняет мир,
У власти сила солнца,
Кто ведает, тот ощутил
Мрак в глубине колодца.
Вставай, сколько можно валяться и пялиться сквозь предметы
Прозрачно стеклянным взглядом пластмассовой куклы Кати.
Поверь, все твои непогоды птицами будут отпеты,
А волосы в жалкий хвостик красивой тебе — не катит.
Сегодня такое солнце! А ты в кукурузный початок
Свернулась, в зелёный и бледный
Снимай больничную простынь!
Латины подбил сапожник. Размяться пора — бачата
Вернёт ощущение ритма. Я знаю, что всё непросто —
Терпеть любопытство глупых и не замечать ехидных.
Тебе, королеве паркета, ужаснее смерти — жалость.
Буди в себе дерзость, гордость, закажем себе мохито.
Хочу, чтоб твоё сердечко от свежести мяты разжалось,
Согрелось и стало биться, как раньше как «до» Не буду
О нём говорить — пошёл он! А хочешь, побьём на счастье,
Пойдём на балкон и грохнем унылую эту посуду.
А время разгладит шрамы и снимет бинты с запястья.
Хочу любить до бреда, до запоя —
Тебя глотками пить, смакуя нежность!
И бархат неба на закатном крое
Ногтями рвать, тебе даруя грешность!
Хочу змеёй прильнуть к дрожащей плоти,
Ладонью жаркой к шёлку ягодицы
Пусть Адовый огонь меня проглотит,
Я перейду с тобою все границы!
Отбросим скромность, глупые запреты,
Нырнём в пучину страсти с головою,
Нырнём и унесёмся — две кометы
С одной и неделимою судьбою!
Хочу тебя любить, родной, до дрожи,
Чтоб сердце от восторга трепетало!
Но, ты чужой. В моей судьбе прохожий,
Ты лишь прохожий. Вот такая жалость.
Мне бы носом в твои ладони,
Дерзкий гений, мне посторонний.
Мятным словом в твои тетради.
Томной мыслью в твою строку.
Мне бы просто теплом под кожу.
Мне б лишь знать:
Не простой прохожий,
Наобум, от тоски, не глядя
Заплутавший в мою судьбу.
Мне бы в венах покрепче крови.
Рыцарь? Демон?
Опустим роли.
Просто слабою оболочка оказалась —
Нет сил терпеть. Нет, с душой, милый, всё в порядке.
Лишь игры в прятки. А вот тело сдалось и точка:
Пульс так бьет, словно хлещет плеть.
Я о разном пытаюсь, правда.
Но выходит тобою травля мозга,
Что уж и так запудрен.
Мозг мой — кладезь моих грехов.
Закурить бы, заспиртовать бы да подуть:
Заживет до свадьбы, — чтобы больше
Не рваться внутрь не-по-душу-мою стихов
Это так. Между делом. Малость.
Просто жалость к себе закралась.
Так бывает. Тебе знакомо?
Есть крючок и наживка, но ты попал —
А никто не тянет.
И болтаешься так вот днями.
Вроде жив, а как будто в коме
Вроде жизнь, а копнуть — кино.
Квазимодо остановился под сводом главного портала. Его широкие ступни, казалось, так прочно вросли в каменные плиты пола, как тяжелые романские столбы. Его огромная косматая голова глубоко уходила в плечи, точно голова льва, под длинной гривой которого тоже не видно шеи. Он держал трепещущую девушку, повисшую на его грубых руках словно белая ткань, держал так бережно, точно боялся ее разбить или измять. Казалось, он чувствовал, что это было нечто хрупкое, изысканное, драгоценное, созданное не для его рук. Минутами он не осмеливался коснуться ее даже дыханием. И вдруг сильно прижимал ее к своей угловатой груди, как свою собственность, как свое сокровище < > Взор этого циклопа, склоненный к девушке, то обволакивал ее нежностью, скорбью и жалостью, то вдруг поднимался вверх, полный огня. И тогда женщины смеялись и плакали, толпа неистовствовала от восторга, ибо в эти мгновения Квазимодо воистину был прекрасен. Он был прекрасен, этот сирота, подкидыш, это отребье; он чувствовал себя величественным и сильным, он глядел в лицо этому обществу, которое изгнало его, но в дела которого он так властно вмешался; глядел в лицо этому человеческому правосудию, у которого вырвал добычу, всем этим тиграм, которым лишь оставалось клацать зубами, этим приставам, судьям и палачам, всему этому королевскому могуществу, которое он, ничтожный, сломил с помощью всемогущего Бога.
существует представление о Патрике Бэйтмене, некая абстракция, но нет меня настоящего, только какая-то иллюзорная сущность, и хотя я могу скрыть мой холодный взор, и мою руку можно пожать и даже ощутить хватку моей плоти, можно даже почувствовать, что ваш образ жизни, возможно, сопоставим с моим. Меня просто нет. Я не имею значения ни на каком уровне. Я – фальшивка, аберрация. Я – невозможный человек. Моя личность поверхностна и бесформенна, я глубоко и устойчиво бессердечен. Совесть, жалость, надежды исчезли давным-давно (вероятно, в Гарварде), если вообще когда-нибудь существовали. Границы переходить больше не надо. Я превзошел все неконтролируемое и безумное, порочное и злое, все увечья, которые я нанес, и собственное полное безразличие. Хотя я по-прежнему придерживаюсь одной суровой истины: никто не спасется, ничто не искупит. И все же на мне нет вины. Каждая модели человеческого поведения предполагает какое-то обоснование. Разве зло – это мы? Или наши поступки? Я испытываю постоянную острую боль, и не надеюсь на лучший мир, ни для кого. На самом деле мне хочется передать мою боль другим. Я хочу, чтобы никто не избежал ее. Но даже признавшись в этом – а я делал это бесчисленное количество раз, после практически каждого содеянного мной поступка, — взглянув в лицо этой правде, я не чувствую катарсис. Я не могу узнать себя лучше, и из моего повествования нельзя понять что-то новое. Не надо было рассказывать вам об этом. Это признание не означает ровным счетом ничего
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Жалость» — 401 шт.
