Цитаты в теме «боль», стр. 57
Что же — привык я к тебе, что ль?
Но ведь, привыкнув, не замечают.
Всё превращает любовь в боль,
Если глаза равнодушно встречают.
А на тебя я и рассержусь,
Не соглашаешься — разругаюсь,
Только сейчас же на сердце грусть,
Точно на собственное не полагаюсь;
Точно мне нужно второе, твоё,
Если моё заколотится шибко;
Точно одно у них вместе жильё,
Вместе и горечь, и вздох, и улыбка.
Нет, я к тебе не привык, не привык,
Вижу и знаю, а — не привыкаю.
Может, действительно ты — мой двойник,
Может, его я в стихи облекаю!
Мы в прошлом, я давно уже забыла.
Лишь иногда ты снишься по ночам.
Не жаль мне то, что я тебя любила,
От чувств своих сгорала, как свеча.
Но только в разговоре мимолетном
С подругой ни о чем, да о тебе
Вдруг сердце защемило мое что-то.
Я поняла, скучаешь обо мне.
Она и я остались уже в прошлом,
Делить тебя не станем мы теперь.
Один вопрос. А вдруг вернуть все можно?
Увы, для нас закрыта в счастье дверь.
Расстались мы. Кто виноват? Не знаю
Наверно, заигрались мы в любовь
И лишь теперь я только понимаю,
Друг другу часто причиняли боль.
И вот сейчас, когда тебя забыла
Вдруг что-то сорвалось в моей душе.
Быть может, до конца не разлюбила?
Коль рада, что грустишь ты обо мне.
Глаза закрою, голос твой услышав,
И унесусь в страну волшебных грёз,
Воспоминанья нежностью где дышат,
Где боли нет и бесконечных слёз.
Опять твой голос сердцем завладеет
И всё наполнит звучностью своей.
Ты говоришь, а на душе светлеет,
Как будто нет бессилия этих дней.
Ты говори, о чём и с кем — не важно,
Вопрос не задан, так же нем ответ,
Растает он корабликом бумажным
Средь ураганов жизненных и бед.
Мне смысл слов улавливать не надо,
Ты просто говори, когда я рядом.
Эта девушка очень тихая, спит подолгу и мало ест.
Мыслит яркими сильными вихрями, выражая всему протест.
Эта девушка недоверчива, нелогична и любить лгать.
Курит много и каждым вечером расстилает твою кровать.
Эта девушка может многое, ей начертано победить.
Носит платье закрыто-строгое, может искренне полюбить.
Эта девушка вся волшебная, с головы и до самых пят,
А в глазах ее ежедневно пляшут тысячи чертенят.
Если хочешь, то ты попробуй, стать немножечко ей родней.
Только чтоб не уйти без боя, должен быть ты ее сильней.
Ты сумей промолчать в минуты, когда хочется закричать.
Ты сумей уступить кому-то и умей вместе с ней мечтать.
Научись понимать её взгляды и касаться холодной руки,
Когда это действительно надо. Не мешай ей писать стихи.
Она станет ручной и домашней, и отдаст тебе все, что есть.
Позабудет о доле вчерашней, будет краше любой из невест.
Станет доброй, покорной и милой, будет искренне только твоя.
Ей начертано быть любимой, плавить сердце, всю боль тая.
Всё это игрушки, мой мальчик: бирюльки, насмешки,упреки, лапта, чехарда, «не вернусь», «подожди»,«я очень скучаю», а после прощания в спешке, — мы бредили летом, а нынче ветра и дожди. Всё это случайность, мой мальчик: столкнуться на трапе,тот миг угадать для звонка, когда ты не один,понять, продолжать говорить, своей боли потрафив, — мне, в общем, на это плевать, лишь бы ты приходил.Всё это неправда, мой мальчик: принцессы, драконы,твои обещания, пегас, слово «мы», волшебство. В игрушечном мире свои непростые законы:ты делаешь ход, нажимаешь на таймер и время пошло.
Обожглась я душою, поверив
В то, что сказки живут наяву,
Распахнула для радости двери,
Позабыла про рок и судьбу.
Мотыльком полетела на пламя,
Так хотелось любви и тепла,
Что надежду и веру венчая,
Над землею с мечтою плыла.
Но все рухнуло вдруг в одночасье,
Вмиг сгорело дотла на ветру,
Заблудился конец доброй сказки,
Провалился сквозь ложь в пустоту.
«Валидол для души побыстрее!"-,
Я в дежурной аптеке прошу,
Так болит и как будто немеет,
Что терпеть эту боль не могу!
«Валидол для души!"-умоляю,
Но в ответ слышу горькое «Нет,
Для души я лекарства не знаю,
Только время поможет тебе.»
Я не твой сегодня и живу неблизко,
А внутри — потёмки, как ни потроши.
В паспорте, конечно, верная прописка,
Только это адрес не моей души.
За окошком полночь, на окошке пальма.
Может, и не пальма — песня не о ней.
Я один ночую, а кровать двуспальна
Мы же не узнаем, кто из нас честней.
В пепельнице горка, а в стакане сухо.
Я от каждой мысли вздрагиваю вслух.
У меня на шее виснет Невезуха,
Самая ручная из знакомых шлюх.
Днём я хорохорюсь и шагаю бодро,
Ночью затихаю, точно манекен.
Не на мне танцуют кремовые бёдра,
Не по мне стекает пряный эстроген.
Скрашиваю будни редкими звонками,
Занятую память не пишу с нуля.
Рядом сука Время рваными боками
Трётся о колени, жалобно скуля.
Твой дрожащий голос исказит мембрана,
Телефон не выдаст боли и гримас.
Между нами вечность и погранохрана,
Между нами люди, любящие нас.
Папа, ты знаешь, а дочка твоя стала взрослой
Плачет ночами, а днем свои чувства в кулак.
Порою кажусь очень вредной и вовсе несносной,
Да лишь в этой жизни, увы, по-другому никак.
Знаешь, я также пишу. Перерыв перерывом,
Но жизнь продолжается, снова тянусь я к перу.
Ты видел наверно, кричала, что мочи надрывом
И честное слово, я думала тоже умру.
Но все хорошо, только время ни капли не лечит
Оно притупляет все чувства, пиши/не пиши.
Ты знаешь, но правда со временем чуточку легче,
Когда точно знаю — частица моей ты души.
Порой ты мне снишься и я просыпаюсь счастливой,
Пусть пару минут, но я рядом, в объятьях твоих.
Я стала такая, как мама, до боли плаксивой
Слезами омыт не один, мной написанный стих.
Ты знаешь, я плачу все также, тебя вспоминая,
Как блестели глаза от улыбки, немного слезясь.
Свои чувства в стихах я порой до гола обнажаю.
Очень больно, родные уходят вот так, не простясь.
К черту все! Я не верю в любовь.
С этих пор в моих жилах Лед, а не кровь.
С этих пор я Синяя Борода.
С этих пор я ненавижу когда
Кто-то душу свою отдает на заклад,
Кто-то искренне верит, но будет распят.
И святая постель затоптана в грязь,
И сгорела душа, и разорвана связь,
И готовы проклятью подвергнуть любя,
Но я не могу без тебя!
Ты как яд, как наркотики, как алкоголь,
Как приятная слабость, как сладкая боль,
Ты доступна, как блядь, но глядишь с высока,
Потому что весь мир существует пока
Кто-то душу свою отдает под заклад,
Кто-то искренне верит, но будет распят,
И святая постель затоптана в грязь,
И сгорела душа, и разорвана связь,
И готовы проклятью подвергнуть любя,
И я не могу без тебя!
Если не верить, то, может, не сбудутся,
Чьи-то чужие мечты хороня,
Мёртвая осень, кривая распутица,
Манная каша продлённого дня —
Мимо прошаркают улицей замшевой,
В дом не зайдут: не почуют вины.
Только начнут у прохожих выспрашивать.
Только прохожим они не видны.
Жёсткому венику ссорой насорено,
Жёлтыми листьями устлана даль.
Снись понапрасну ненастными зорями,
Первым теплом из груди пропадай —
Вряд ли неверие это замолится
Болью ненужной, увядшей травой.
Только на сердце — калёным — глаголица.
Только из горла — простуженный вой.
Если не верить, то можно не чувствовать —
Просто зашторить сухие глаза.
(Эта ли доля желалась без устали?
Эту ли сказку забыли сказать?)
И равнодушно — пустую безделицу —
Выронить душу в негаданный снег.
Только зачем-то по-прежнему верится.
Только не в лучшее. И не для всех.
Как много может выдержать душа:
Обиду, боль и тысячи падений,
А жизнь идёт спеша и не спеша
И больше плача в ней, чем песнопений.
Как много может выдержать душа,
А может и от малого сломаться,
Когда в себе надежды все круша,
Вдруг перестанет злу сопротивляться.
Порой душе одной не устоять
Под натиском суетных искушений.
Вкусив запретный плод, бескрылой стать
И повторить ошибку поколений.
А то, что нам одним не устоять,
Для многих это будет откровением.
В себе привыкли гордость уважать,
Мы отвергаем Жертвенность Спасения.
Я как-то сказала, что мало разбираюсь в любви — это неправда. Я знаю о любви очень много! Я видела её, наблюдала за ней целые столетия. Без неё смотреть на ваш мир было бы невыносимо. Все эти ужасные войны, боль, ложь, ненависть
Безумно хотелось отвернуться и не смотреть больше, но смотреть как люди любят друг друга — это здорово. Даже если удастся заглянуть в самые дальние уголки Вселенной, не найдешь там ничего более прекрасного, так что
Я знаю, что любовь возникает негаданно, но еще я знаю, что она может быть непредсказуемой, неожиданной, неконтролируемой и нестерпимой, и её можно очень легко спутать с ненавистью, и я хочу сказать, Тристан, что кажется, я тебя люблю
Мое сердце, мне кажется, оно вот-вот вырвется у меня из груди. Такое чувство, что оно не принадлежит мне, теперь оно принадлежит тебе. И если бы ты любил, в замен мне ничего не нужно: никаких подарков, никаких вещей, ни демонстрации верности, достаточно знать, что ты тоже меня любишь
Твое сердце в обмен на мое
На двадцать седьмой день осады замка в Ариме Накано Сигэтоси пробегал неподалеку от стен внутренней цитадели и увидел Мицусэ Гэнбэя, который сидел на дамбе между полями. Когда Накано поинтересовался, что он там делает, Мицусэ ответил: «У меня болит живот, да так, что я не могу ступить и шага. Я послал свой отряд вперед, поэтому, пожалуйста, возьми их под свое начало». Как об этом сообщил один сторонний наблюдатель, Мицусэ объявили трусом и приказали совершить сэппуку.
В давние времена боли в животе называли «травой трусости». Название это происходит от того, что они возникают неожиданно и делают человека неподвижным.
В высоком искусстве нет друзей, но есть жесткая конкуренция и постоянная борьба за продвижение к пику славы, где выживают только сильнейшие. Поэтому цена таланта — это жизнь, отданная во имя искусства, постоянная самоотдача с бесконечной сменой масок и маскарадов.
Это умение превозмочь себя через боль падений и не терять равновесие при взлетах. Это улыбаться сквозь слезы и плакать в тот момент, когда ты счастлива. Любить на сцене жизни ненавидя и ненавидеть, когда ты готова обнять весь мир. Порхать легко и выглядеть ослепительно, даже если на душе тяжело и мрачно. Это постоянное желание творить и постигать, оттачивая до высшего пика мастерства виртуоза, устанавливать свои рекорды достижений.
Талант дан многим, но не каждому дана гениальность увековечить свое имя в рядах высшего искусства, сделав его бессмертным.
На площади стреляют поэтов. На главной площади нервные люди с больными глазами находят своё бессмертие. Но бессмертие пахнет могилой, это эхо молчания в затхлых залах вечной немоты, это плесень апатии, это мгновение, ставшее тягучей, душной, статичной вечностью. На площади люди слизывают с побледневших пересохших губ вкус жизни, запоминая его навсегда, влюбляясь в яростную боль, несущую в себе семена любви и экстатичной жажды вдохнуть в пробитые легкие хотя бы ещё один глоток солёного воздуха. На площади люди отчаянно смотрят в небо, судорожно понимая, что человеческая смертность — всего лишь залог остроты чувств, горячности идей, вечного стремления успеть, не жалея себя: жить, любить, дышать, смеяться, кричать в распахнутые окна, подставлять неумолимо стареющее лицо дождям, ветрам, снегопадам, солнцу Потому что в конце этого предложения будет точка, восклицательный знак, а не шлейф уходящего в никуда многоточия. На площади стреляют поэтов. И поджарые животы в предчувствии пули прячут в чреве своём несказанные слова, тяжёлым комом поднимающиеся к сжимающемуся горлу, вырывающиеся в холодный воздух хрипом последних итогов. На площади, где стреляют поэтов, стоит мальчик. И небо давит на него, и снег кажется каменным, и тишина пугает И он пишет на изнанке собственной души детскую мораль взрослой сказки: Бог создал нас разными. Смерть — сделала равными.
Я бы мог остаться один, не ждать, не любить, не искать, не надеяться. Построить маленький дом на краю мира, зажечь камин, налить вина, открыть книгу. Я бы мог не думать о тебе, если бы.. Черт возьми, если бы в твоем смехе не проступал этот атональный джаз, если бы не прицельный свет близкой до боли души, бьющий по глазам, если бы не тело твое, закаленное звездопадом и степной травой, если бы не нежность эта, мурашками по спине Я мог бы. Но вместо этого мы будем танцевать. Включи музыку, ту самую, от которой душа начинает петь, судорожным ознобом разрисовывая горячую кожу, зажги мир, включи ее громче. Мы останемся вдвоем в этой музыке, мы завяжем глаза, мы потеряемся в наркотических звуках, скользящих движениях, мы превратимся в прикосновения. Мы займемся любовью в вакханических плясках света и тени, в бликах ночи и огня, мы научимся читать мысли, мы узнаем друг в друге себя А утром я заварю чай, прикурю, посмотрю в окно на мутную, пожравшую углы и линии непогоду, и подумаю: я мог бы остаться один, если бы умел дышать без тебя.
Старик, который любил птиц. Скамейка, подсохший хлеб и пёстрые голуби, воркующие о весне и доверчиво подходящие так близко, что можно рассмотреть в круглых глазах отражение парка и кусочек неба. Это всё, чем он владел, но большего он и не желал. Но как трогательно, как глубоко он любил эту резную скамейку, этих смешных неуклюжих птиц. Так может любить человек на излете жизни, человек, смирившийся с одиночеством, человек, у которого не осталось ничего, чем можно дорожить, что страшно однажды потерять. Когда-то давно он любил море, и сейчас шорох крыльев напоминал ему мягкий шёпот прибоя. Раскидав хлеб, он закрывал глаза и ему казалось, что он слышит крики чаек, и воздух пахнет солью, а он так молод, так счастлив, и вся жизнь ещё впереди, и лучшее обязательно случится. И тогда он обнимал слабыми, дрожащими руками свой крохотный мирок, далёкий от суеты города, рождённый на углу парка из тихой нежности и блеклых воспоминаний, и не хотел умирать. Когда ему стало плохо, когда приехала скорая и какие-то люди с ласковыми улыбками на равнодушных лицах увозили его, он плакал. Нет, не от боли, она привычна, она по сути своей пустяк. Но он плакал и пытался дотянуться до кармана, где еще лежали остатки хлеба, остатки его собственной жизни.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Боль» — 3 036 шт.
