Цитаты в теме «история», стр. 61
Прочно укоренившись в прошлом, древо истории тянет свои ветви сквозь наступающие годы, а множество рассказов, из которых складывается история, словно почки, распускаются, превращаясь в листву, засыхают и становятся воспоминаниями, потом процесс этот повторяется в обратном порядке, одно событие связывается с другим, будто нитями паутины, так что каждое создание играет свою роль в истории мира, воспринимая лишь отдельные аспекты общего повествования и замечая, каждое в меру своих способностей, лишь проблески Великой Тайны, лежащей в основе всего.
но, если говорить с глазу на глаз, Художниками рождаются. Это дело в твоем мышлении; в том, как ты разглядел в стволе яблони — горгулий как разложил ничем не приметную историю зажравшимся донаторам; смена взглядов, отрицание, ведущее к вере, — от мозга до тазобедренных костей. Это когда твои постоянные сопоставления врастают в нервный тик. И если тебе нужно лето, чтобы бежать по полю реактивным самолетом, а зимний вечер — для дневника и сигареты, мысли вслух — уже не идиотизм, а любовь — культовый брелок на твоих ключах, то ты Художник. И единственное, что тебе осталось, — научиться рисовать. Хотя это все можно опровергнуть или вовсе не читать.
Не станет он сегодня гнаться по ложным следам. Нельзя найти того, кто не хочет, чтобы его нашли. Но что, если она хочет? — выкрикнуло его сердце. Что, если она потерялась и ищет тебя так же, как ты ищешь ее, если только вчера вас отделял друг от друга какой-нибудь квартал, если сейчас она сидит где-нибудь поблизости, на скамье в парке, на высоком крыльце, как-то неспособная найти дорогу обратно, если как раз думает: он не поверит этой сумасшедшей истории (в чем бы она ни заключалась), найти бы его только, найти бы; и слезы одиночества на ее смуглых щеках Но это все устарело. Это была Идея Сумасшедшей Истории прежде она была сияющей надеждой, но со временем стянулась в жгучую точку — не надежды, а упрека, и даже не стимула (нет! довольно!), а потому ее можно было потушить.
Человек с вялым, безвольным сознанием, с отсутствием ответственности за свою и всеобщую жизнь, охотно выдумывает Бога и все перекладывает на него, на его «могучие плечи», на него уповает, ему доверяет, и если нет Бога небесного, если он далеко и до него трудно дотянуться, производит земного, доморощенного, и уж молится ему, уповает на него, перекладывает ответственность и т. д. и т. п. [ ] И во все времена народ охотно возносил личность — на, красуйся, правь, ораторствуй, сияй! Но история неумолима, она доказала, что когда возносится личность, унижается народ.
Я — человек, а люди — такие животные, которые рассказывают истории. Это дар Божий. Он создал нас словом, но конец истории оставил недосказанным. И эта загадка не даёт нам покоя. А как могло быть иначе? Только нам кажется, что без концовки нельзя осмыслить прошлое — нашу жизнь.
И потому мы сочиняем собственные истории, лихорадочно пытаясь подражать Творцу, завидуя Ему и надеясь, что однажды нам всё-таки удастся рассказать то, что недоговорил Господь. И тогда, закончив нашу историю, мы поймём, для чего родились.
Нужно убедить себя в том, что в этом разрыве есть огромная красота, что такие истории нужно останавливать на самом взлете, чтобы не переживать отката, понижения температуры, первой капельки пустоты и скуки в глазах. Я потом смогу внутренне гордиться, что у меня была такая история и что у меня хватило сил прервать ее. Только страсть и нега без всяких полуостывших гарниров. Вот она – добыча, с которой нужно уметь уйти, пока жизнь не отобрала ее и не превратила в прокисшее: «да, но», «Нет, но», «возможно», «вероятно», «поживем, увидим». Что будет больнее всего? Нужно просчитать сейчас. Удержать себя от возвратов, посещений, звонков.
Обладание невозможно никем и ничем. К чему бы ни стремился человек, что бы ни завоевывал, чего бы ни желал страстно, эта страсть всегда одна и та же. Владеть. Мы хотим обладать знаниями, силой, властью, талантом, деньгами, друг другом, хотим иметь семью, любовь, дружескую поддержку. Все равно, получим ли мы желаемое от рождения, заработаем тяжким трудом, дождемся, выклянчим, дотянемся и схватим, догоним и отберем, — мы не сможем владеть этим долго. Жизнь будет вести нас от потери к потере, тыча в каждую носом: обладание невозможно. Здесь, в этом мире, ничто не может быть нашим, кроме нас самих. Наши дети вырастут и покинут нас, наши подвиги забудутся, наши любовные истории закончатся. Есть только один способ мириться с таким положением вещей: раз и навсегда приучить себя к мысли, что все данное нам — в нашем временном пользовании, и радоваться этому надо сегодня.
В женской, высокой, чистой красоте есть непременно ум. Глупая красота — не красота. Вглядись в тупую красавицу, всмотрись глубоко в каждую черту ее лица, в улыбку ее. Взгляд — красота ее мало-помалу превратится в поразительное безобразие. Воображение может на минуту увлечься, но ум и чувство не удовлетворятся такой красотой: ее место в гареме. Красота, исполненная ума, — необычайная сила, она движет миром, она исполняет историю, строит судьбы; она, явно или тайно, присутствует в каждом событии. Красота и грация — это своего рода воплощение ума. От этого дура никогда не может быть красавицей, а дурная собой, но умная женщина часто блестит красотой. Красота, про которую я говорю, не материя: она не палит только зноем страстных желаний: она прежде всего будит в человеке человека, шевелит мысль, поднимает дух, оплодотворяет творческую силу гения, если сама стоит на высоте своего достоинства, не тратит лучи свои на мелочь, не грязнит чистоту
Несмотря на все свое знание истории, я не знаю такой культуры, ни Земной, ни инопланетной, где бы порабощенный народ, рано или поздно, не восстал бы против своих хозяев. Что я предлагаю? Поставить их к стенке. Всех, до единого. Вы уж поверьте — аборигенам уже сейчас их предки рисуют знамения на небесах огненными буквами «Убей!», и приходят во снах с таким же предложением. И они убьют. И займутся этим не тогда, когда вы будете готовы дать отпор, а тогда, когда найдут брешь в вашей обороне, когда почувствуют, что вы слабы. Если никто не порешит вас раньше.
Но это только еретики-«либералы» отождествляют военных с подлинным зло, считая его безраздельной вотчиной лейтенантов или генералов, тогда как военные часто способны творить вторичное зло — агрессивное, романтическое, мелодраматичное, увлекательное, доводящее до оргазма. Подлинное же зло, зло Аушвица, от которого захватывает дух, — зло мрачное, однообразное, унылое, неприкрытое — осуществлялось почти исключительно гражданскими лицами.< > В качестве примечания следует только добавить, что величайший в истории ликвидатор евреев, тупоголовый Генрих Миллер, был фермером, разводившим цыплят.
Неверность ровным счетом ничего не значит. Это такое невинное развлечение, как и мастурбация, разве что в процессе задействованно женское тело.
Любовная связь — это уже совсем другая история. Когда вместо банального траханья ты начинаешь знаиматься любовью. Тебя интерисует не женское тело как таковое, и даже не женщина вообще. Тут кроется нечто иное, чего я всегда старательно избегал. Моя потребность в физической измене уже давно сформировалась в пагубную привычку. Женщины могли поразить любой мой орган, кроме сердца. Пусть телом и разумом я был монофобом, но сердцем я всегда оставался моногамным. И оно было занято Кармен. Роза знает, что между нами никогда бы не случился роман, если бы не болезнь Кармен. Но Кармен больна. И весной 2000 года молодая женщина Роза — электронный адрес Roseanneverschueren@hotmail. com, прозвище Богиня, в моей записной книжке Борис — становится первой в моей жизни любовницей.
А у нас как всегда не прочно —
Распускаются узелки,
Я тебя отпускаю, впрочем
Да не важно, давай, беги.
Там за домом чужие лица
Повесть новая, ну, а я
Мне осталось одно — молиться
И пытаться забыть, любя.
Проходили уже такое,
Время лечит, но не всегда,
В жизни знаешь, полно историй,
Где бессильны, увы, года,
Где ночами все гложет память
Забирая последний сон,
Где по прежнему может ранить
Имя, что вызывает стон,
Где свобода лишь бьет наотмашь,
Где забыться равно — нулю
Я молюсь об одном всего лишь,
Что я вовсе не так люблю.
Говорят, что в любовных историях
Предисловья сродни хвастовству.
Вот и я предложил от теории
Перейти, так сказать, к естеству.
Между нами прошло электричество
И либидо взыграло хитро, но
Кто же знал, что в далёком девичестве
Вы метали на дальность ядро.
Ах, какая Вы право потешница,
Всё бы Вам егозить, баловать.
Как Вы мною разбили столешницу,
Как разрушили мною кровать.
Ваши ласки как пресс гидравлический
Мне сломали седьмое ребро, но
Кто же знал, что в далёком девичестве
Вы метали на дальность ядро.
А когда Вы решились на главное
И сорвали последний покров,
Я сумел прошмыгнуть под диванами
И в окно сиганул без трусов.
Как же горько, что культ грубой личности
В наши дни побеждает добро, да
Кто же знал, что в далёком девичестве
Вы метали на дальность ядро.
Судьбой мне, видно, напророчена
Была еще одна гроза.
В цвету вишневом Белгородчина
И этой женщины глаза.
Глаза спокойной поднебесности,
Как лета раннего лазурь,
Меня пугали неизвестностью,
Давно уставшего от бурь.
И на беду ль себе, на горе я
Безумным облаком седым
Все плыл за ней по Белогорию
И обнимал ее, как дым.
Она была такой послушною,
Доверчивою, как во сне,
И не дыша, все песни слушала
И руки целовала мне.
Но все, что в жизни идеальное,
Виденьем тает на ветру.
И с тихим звоном, как хрустальная,
Она исчезла поутру.
Такая странная история.
Приходит лето — я грущу
Брожу холмами Белогория
И эту женщину ищу.
Придумаем?
Давай мы с тобой придумаем,
Что будет, когда мы встретимся:
Не «если» — мне в это верится,
Меж разумом и безумием.
Вот кисть, акварель — раскрашивай!
Портреты? Пейзажи? Графика?
Мы вне сетевого траффика
Я рада тебе? — Не спрашивай!
Улыбка. Пока несмелая
Да, я ведь трусиха та ещё!
Твой запах — родной и тающий
Твой вкус (Боже, что я делаю?!)
Отпустишь? Ну да, наверное.
Забавное ощущение
Я, чтоб побороть смущение,
Смеюсь — это средство верное!
Краснею «Цветочек Аленький»
Нет что-то не получается.
История чем кончается?
Придумывай сам, не маленький!
Жизнь чудаков нарисована кисточкой тонкой —
Каждый найдёт что-то близкое в сложном узоре.
В этой картинке я стану пушистым котёнком
И на мурлычу тебе сотни тысяч историй.
Буду вертеться с утра у тебя под ногами:
Ты не рассердишься, знаю, ты добрый и чуткий.
Ночью — играть в догонялки с волшебными снами,
И засыпать, до рассвета считая минутки.
Если же рыбку случится поймать золотую —
Я отпущу, и желаний в награду не надо.
Незачем мне волшебство её тратить впустую,
Всё, что хочу — пусть котёнком, но быть с тобой рядом.
Я за тобой бы бежала до края квартиры,
Ты рассмеёшься: — Котёнок не слишком отважный
Но за улыбку твою мне не жалко полмира,
Хоть у меня есть лишь мячик и бантик бумажный.
Монтирует память красивые фильмы о горькой любви/войне
И снова не спросит — хотим/не хотим мы — весна объявляет сбор
Как до неприличия многосерийна история обо мне —
бесстыже крылатой, влюбленной стихийно в того, кто на выбор скор,
да верен недолго Мне дочь его «Здрассте» лопочет прости, малыш
Мне выдали боги нелепое счастье: снимаю с родных орбит
примерного мужа, хорошего папу а после в ночную тишь
осколки рыданий летят в три этапа: «довольно!» — «люблю » — «болит »
Сюжетец такой, что и в операх мыльных подобного не найдёшь
Монтирует память красивые фильмы И льёт, не жалея, йод
на раны А дети уже и в три года способны понять, где ложь
Прости меня, детка А «тётя» «с работы» уйдёт навсегда уйдёт
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «История» — 1 384 шт.
