Цитаты в теме «дело», стр. 75
Человек — это степь, хранящая в своих недрах тускнеющие во тьме сокровища души, таинственные клады знаний, драгоценные камни эмоций и переживаний, серебряные жилы несказанных слов Степь, жаждущая раскопок, чутких внимательных глаз, интереса осторожных рук, стремящаяся распахнуть свои тайны тому, кто не пройдёт мимо, не плюнет в звенящую траву с пыльной дороги, тому, в чьём взгляде прочтёт седое небо: ты нужна мне, степь. Я хочу тебя познать. И каждая степь трепетно дрожит, беременная своей полнотой, готовая дарить не зная, что раскопки могут открыть не только великие дворцы, полные сказочных богатств, но и пару глиняных черепков, да осколки мечтаний оказаться чуть большим, чем ты есть на самом деле.
Мы тогда принимаемся за дело, когда думаем, что оно нам известно, а если кто думает, что не знает дела, то он передаёт его другому. И этого рода люди, при всём своём незнании, никогда не впадают в ошибки именно потому, что полагаются на других.
Не знать и думать, будто знаешь, — это самое постыднейшее из всех невежеств, оно есть причина зол и тогда всего зловреднее и постыднее, когда касается самого важного.
Разве ты видал, чтобы человек, умудрённый в чём-нибудь, не был в состоянии сделать таковым и другого? Разве не таков, например, тот, кто научил тебя грамоте: и сам был её знатоком, и тебя сделал таким, и всякого другого, как только захотел?
Это хорошее доказательство уменья, когда человек, умелый в каком-нибудь деле, в состоянии и другого сделать умелым.
Я брожу по улицам, раздариваю людям свои мысли, желая достичь одной-единственной цели: изменить человека, сделать его лучше. Неужели моё желание так уж чрезмерно, что мне так мало удаётся?
«Когда дело касается прав, лично я думаю, что две вещи правда: я думаю, либо у нас неограниченные права, либо у нас вообще нет прав. Лично я склоняюсь к неограниченным правам. Я чувствую, например, — у меня есть право делать всё, что мне захочется, но! если я сделаю то, что вам не нравится, я думаю, у вас есть право убить меня. Где ты б** найдёшь более честную сделку, чем эта? Так что, в следующий раз, когда какой-то зас***ец скажет: «у меня есть право на моё мнение», ты скажи: «А, да, а у меня есть право на моё мнение, а моё мнение в том, что у тебя нет прав на твоё мнение»; Затем, пристрелите уё**а и уходите».
Полежи еще в постели,
Раз сегодня выходной.
Дни недели пролетели,
Исчезая за спиной.
Может, мы и не успели
Что-нибудь из срочных дел,
Раз закончилась неделя,
Отдыхаем целый день!
Мы от мира убежали,
Чтоб уютно полежать.
В соблазнительной пижаме
Ты как девочка свежа.
Поцелую губы, шею,
Не сдержусь, поглажу грудь
Я, наверно, не сумею
Просто рядом отдохнуть.
Да и ты не сможешь тоже,
Игнорировать интим.
Мы с тобою так похожи,
Мы друг друга так хотим!
Как приятно, в самом деле,
В выходной про все забыть
И лежать с тобой в постели,
И любить тебя, любить.
Женщина — мирное существо и морочит только своего собственного самца, не трогая ни птичек, ни зверей. Поскольку она делает это во имя высшей биологической цели, то есть личного выживания, обман здесь простителен, и не наше лисье дело в это лезть. Но когда женатый мужчина, постоянно проживающий в навеянном подругой сне с элементами кошмара и готики, вдруг заявляет после кружки пива, что женщина -- просто агрегат для рождения детей, это очень и очень смешно. Мужчина даже не понимает, как он при этом комичен. Я в данном случае не намекаю на графа Толстого, перед которым преклоняюсь, я говорю вообще.Но я отвлеклась. Я только хотела сказать, что гипнотические способности женщины очевидны, и любой, у кого есть в этом сомнения, может развеять их, зайдя в магазин дорогих безделушек.
Запомни меня надолго,
Как лучшую из набора,
Как лучшую из брюнеток,
Как лучшую из ненужных
Запомни меня и только
Я вместе сложу приборы,
К губам приложу салфетку,
И кончится этот ужин.
Запомни меня по стонам,
По вспоротым бритвой нервам,
По странным мечтам о клетке,
По чистому цвету кармы.
Из тысячи лже-историй Мою напечатай первой,
Читай ее очень редко
И плачь, вне предела камер.
Запомни меня дикаркой,
Запомни меня своею,
(Я в чем-то твоей останусь )
Читай мою переписку
Запомни меня подарком
Кому-то на День рожденья
Мне кажется, я теряюсь,
И больше не буду
Близко
Он с удивлением подумал о том, что боль и страх биологически бесполезны, подумал о вероломстве человеческого тела, цепенеющего в тот самый миг, когда требуется особое усилие. Он мог бы избавиться от темноволосой, если бы сразу приступил к делу, но именно из за того, что опасность была чрезвычайной, он лишился сил. Ему пришло в голову, что в критические минуты человек борется не с внешним врагом, а всегда с собственным телом. Даже сейчас, несмотря на джин, тупая боль в животе не позволяла ему связно думать. И то же самое, понял он, во всех трагических или по видимости героических ситуациях. На поле боя, в камере пыток, на тонущем корабле то, за что ты бился, всегда забывается – тело твое разрастается и заполняет вселенную, и даже когда ты не парализован страхом и не кричишь от боли, жизнь – это ежеминутная борьба с голодом или холодом, с бессонницей, изжогой и зубной болью.
Эх, Петька, Петька, знавал я одного китайского коммуниста по имени Цзе Чжуан. Ему часто снился один сон – что он красная бабочка, летающая среди травы. И когда он просыпался, он часто не мог взять в толк, то ли это бабочке приснилось, что она занимается революционной работой, то ли это подпольщик видел сон, в котором он порхал среди цветов. Так вот, когда этого Цзе Чжуана арестовали в Монголии за саботаж, он на допросе так и сказал, что он на самом деле бабочка, которой все это снится. Поскольку допрашивал его сам барон Юнгерн, а он человек с большим пониманием, следующий вопрос был о том, почему эта бабочка за коммунистов. А он сказал, что она вовсе не за коммунистов. Тогда его спросили, почему в таком случае бабочка занимается подрывной деятельностью. А он ответил, что все, чем занимаются люди, настолько безобразно, что нет никакой разницы, на чьей ты стороне.
«Если бы в посте всё дело было бы в еде, то святыми были бы коровы.»
(Иоанн Дамаскин).
«Не одни уста должны поститься, — нет, пусть постятся и око, и слух, и руки, и все наше тело. Пост есть удаление от зла, обуздание языка, отложение гнева, укрощение похотей, прекращение клеветы, лжи и клятвопреступления Ты постишься? На питай голодных, напои жаждущих, посети больных, не забудь заключенных в темнице, пожалей измученных, утешь скорбящих и плачущих; будь милосерден, кроток, добр, тих, долго терпелив, сострадателен, незлопамятен, благоговеен и степен, благочестив, чтобы Бог принял и пост твой, и в изобилии даровал плоды покаяния».
Нет, мы не стали глуше или старше,
Мы говорим слова свои, как прежде,
И наши пиджаки темны все так же,
И нас не любят женщины все те же.
И мы опять играем временами
В больших амфитеатрах одиночеств,
И те же фонари горят над нами,
Как восклицательные знаки ночи.
Живем прошедшим, словно настоящим,
На будущее время не похожим,
Опять не спим и забываем спящих,
И так же дело делаем все то же.
Храни, о юмор, юношей веселых
В сплошных круговоротах тьмы и света
Великими для славы и позора
И добрыми — для суетности века.
«Если смотреть на происходящее с точки зрения чистой анимации, – думал он, оглядывая экипажи соседей по пробке, – то все понятия у нас перевернуты. Для небесного „Силикона“, который обсчитывает весь этот мир, мятый „Запорожец“ куда более сложная работа, чем новый „БМВ“, который три года обдували в аэродинамических трубах. Так что все дело в криэйторах и сценаристах. Но какая же гадина написала этот сценарий? И кто тот зритель, который жрет свою пиццу, глядя на этот экран? И самое главное, неужели все это происходит только для того, чтобы какая-то жирная надмирная тушка наварила себе что-то вроде денег на чем-то вроде рекламы? А похоже. Ведь известно: все в мире держится на подобии »
Здесь похоронена Ланская
Снега некрополь замели.
А слух по-прежнему ласкает
Святое имя — Натали.
Как странно, что она — Ланская,
Я не Ланской цветы принёс,
А той, чей образ возникает
Из давней памяти и слёз.
Нам каждый день её был дорог
До той трагической черты,
До Чёрной речки, за которой
Настало бремя суеты.
Как странно, что она — Ланская.
Ведь вслед за выстрелом сама
Оборвалась её мирская,
Её великая судьба.
И хорошо, что он не знает,
Как шли потом её года.
Она фамилию сменяет,
Другому в церкви скажет «да».
Но мы её не осуждаем.
К чему былое ворошить.
Одна осталась — молодая,
С детьми, а надо было жить.
И всё же как-то горько это, —
Не знаю, чья уж тут вина, —
Что для живых любовь поэта
Так от него отдалена.
Вроде день как день — семья, работа,
Круг забот, привычные дела
Только не дают покоя — фото
Тех, кому помочь ты не смогла
Не смогла, не захотела, не успела —
Отговорок всех не перечесть,
А по сути — просто пожалела
Время, деньги, силы, наконец
И пошла вперёд своей дорогой,
Будто нет их вовсе — этих бед
Только совесть вопрошает строго,
А ответов на вопросы — нет
Эти мысли — словно покаяние
Встретив снова детскую беду,
Твёрдое даёшь ты обещание:
В этот раз я мимо не пройду
Доброту не купишь на базаре.
Искренность у песни не займёшь.
Не из книг приходит к людям зависть.
И без книг мы постигаем ложь.
Видимо, порой образованию
Тронуть душу не хватает сил.
Дед мой без диплома и без звания
Просто добрым человеком был.
Значит, доброта была вначале?
Пусть она приходит в каждый дом,
Что бы мы потом ни изучали,
Кем бы в жизни ни были потом.
Цель образования
Мастер долго и оживленно говорил с группой учителей, ведь он сам был когда-то учителем. Проблема учителей заключается в том, что они постоянно забывают, что задача образования — не в накоплении знаний, а в познании самой жизни. Мастер рассказал, как однажды у реки повстречал мальчугана. Тот удил рыбу.
— Привет! — поздоровался Мастер.
— Хороший день для рыбалки!
— Очень, — отозвался мальчик. Немного погодя Мастер спросил:
— А почему ты сегодня не в школе?
— Ну, вы же сами сказали, сэр, что сегодня — хороший день для рыбалки. Еще Мастер рассказал о характеристике, которую принесла из школы его маленькая дочь Мина: «Успеваемость хорошая. И могла быть еще выше, но этому мешает одно обстоятельство — она слишком радуется жизни».
Я начала размышлять о времени, о том, как оно движется, утекает, вечно катится вперед, секунды сливаются в минуты, минуты в дни, дни в годы, стремясь к единственной цели, — поток, вечно несущийся в одном направлении. И мы бежим и плывем вместе с ним, поспешая что есть сил. Я имею в виду вот что: возможно, вам некуда торопиться. Возможно, вы проживете еще день. Возможно, еще тысячу дней, или три тысячи, или десять, столько дней, что в них можно купаться, валяться, пропускать сквозь пальцы, как монеты. Столько дней, что можно тратить их впустую. Но для некоторых из нас завтрашний день не наступит. И на самом деле заранее никогда не знаешь.
Я вовсе не хочу сказать, что дети на войне, если им приходится умирать, умирают хуже мужчин. К их вечной славе и нашему вечному стыду, они умирают именно как мужчины, тем самым оправдывая мужественное ликование патриотических празднеств.
Но всё равно все они — убитые дети.
И я предлагаю вам: если уж мы хотим проявить искреннее уважение к памяти ста погибших детей Сан-Лоренцо, то будет лучше всего, если мы проявим презрение к тому, что их убило, иначе говоря — к глупости и злобности рода человеческого.
Может быть, вспоминая о войнах, мы должны были бы снять с себя одежду и выкраситься в синий цвет, встать на четвереньки и хрюкать, как свиньи. Несомненно, это больше соответствовало бы случаю, чем пышные речи, и реяние знамен, и пальба хорошо смазанных пушек.
Я не хотел бы показаться неблагодарным — ведь нам сейчас покажут отличный военный парад, а это и в самом деле будет увлекательное зрелище.
— А зачем человеку жить сто лет? И не надо. Это дело было вот как. Раздавал, ну, Аллах жизнь и всем зверям давал по пятьдесят лет, хватит. А человек пришел последний, и у Аллаха осталось только двадцать пять.
— Четвертная, значит? — спросил Ахмаджан.
— Ну да. И стал обижаться человек: мало! Аллах говорит: хватит. А человек: мало! Ну, тогда, мол, пойди сам спроси, может у кого лишнее, отдаст. Пошел человек, встречает лошадь. «Слушай, — говорит, — мне жизни мало. Уступи от себя.» — «Ну, на, возьми двадцать пять.» Пошел дальше, навстречу собака. «Слушай, собака, уступи жизни!» «Да возьми двадцать пять!» Пошел дальше. Обезьяна. Выпросил и у нее двадцать пять. Вернулся к Аллаху. Тот и говорит: «Как хочешь, сам ты решил. Первые 25 лет будешь жить как человек. Вторые 25 будешь работать как лошадь. Третьи 25 будешь гавкать как собака. И еще 25 над тобой, как над обезьяной, смеяться будут».
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Дело» — 10 000 шт.
