Цитаты в теме «грудь», стр. 50
Лирическая шутка
Заяц крякает на дне,
Ерш гуляет по сосне,
Лунный луч плетёт клубок
Из счастливых рук и ног.
Осьминог, ядрёна медь,
Не сумеет так суметь
Заплести своё лицо
В бесконечное кольцо.
Ты да я, да мы с тобой,
Уж зелёный под арбой,
Ухмыляется Ходжа,
Ишака за хвост держа.
Это сказка или быль?
Муху кушает ковыль,
Фисгармонь хрустит во мгле
Пересохшим крем-брюле.
У ромашки на груди
Не шатен и не блондин,
Шепчет ласково она:
Я навек твоя жена!
Ой ли, так ли?
Что за чушь,
Это я твой милый муж,
Положительный брюнет
Тридцати, не больше, лет!
В речке возится Стрелец,
В небе мечется елец,
Мышь летучая шуршит
В тайниках чужой души.
В ступе тёща с помелом
Требует возврата в дом,
Не смешите, мол, людей,
Нагишом и в борозде!
Никогда ей не понять —
Сено мягче, чем кровать,
И к тому же скрипы здесь
Не подслушивает тесть!
Сумасшедшая жена, ты не выпита до дна,
Да и я ещё могу кое-что хоть на бегу!
Спускались сумерки и царственная ночь
Невольно о себе напоминала,
Мы по аллее шли, укутавшись в любовь,
Моя рука твою ладонь не отпускала.
День незаметно к своему закату подошёл,
За горизонтом уже солнце давно скрылось,
На небо месяц медленно взошёл,
И серебром роса на землю опустилась.
Любовь дурманила, глаза были пьяны,
Пьяны от чувств, нахлынувших волною,
Сердца стучали яростно в груди,
Уста пылали, обожженные любовью.
В ту ночь, я знаю, вспыхнула искра
И из нее огонь стал разгораться,
Горели пламенно влюбленные глаза,
Мы больше не могли с тобой расстаться.
У нее Порш Каен, говорит, что купила сама,
В 23 заработать Каен это надо уметь,
Подарили наверное, мне намекнули друзья,
Я и сам понимаю, но верить в такое не сметь.
У нее очень стройные ноги, красивая грудь
Я надеюсь, что это не подвиг великих врачей,
Ну, а если она и прошла силиконовый путь,
Все равно ее милая внешность осталась при ней.
Я пошел на пролом,
Я весь вечер читал ей стихи,
Пел куплеты о жизни, о том что такое судьба,
А она вдруг сказала: ты мне телефон подари,
Мой украли, а деньги на шубу потратила я.
Мне казалось, что я потерялся и падаю вниз,
Мне казалось, что слышал я сердца неистовый стук
Телефон это мелочь, но очень понятный каприз
Сколько было подобных приколов у разных подруг.
У нее Порш Каен в 23 это тоже успех
В 23 я копил на жигуль и не смог накопить
Я смотрел ей в глаза и читал в них послание для тех
Кто готов покупать даже то, что не просто купить.
История из обычных -
Сначала ты вовсе сходишь с ума,
И всё хорошо, или даже почти отлично,
И кажется, ты все можешь решить сама,
И счастье свое построить, и стать опорой,
И чтобы он тоже стал крепкой опорой твоим плечам.
Но все же однажды сердечко твое увезут по скорой,
Когда завершится счет неземным ночам.
История из банальных -
И ты прекращаешь реветь и страдать,
Винить всех на свете в ошибке фатальной,
И ждать, что его снизойдет благодать.
Почти прекращаешь пить и курить в окошко,
Стираешь из жизни, забыла
Забила — и прошлого больше нет,
И стало плевать, только чуточку и немножко
Внутри остается еле заметный след.
История из крылатых —
Когда ты почувствуешь «все позади»,
Забудешь все самые яркие даты,
И сердце, как прежде, снова забьется в груди,
Быть может, ты даже встретишь кого-то другого,
Такого, кому ты сможешь надеждой быть
Вот в этот момент он вернется. вернется снова.
Чтоб в этот разок уж точно тебя добить.
Исцеление обычно
С незнакомцами я трушу,
Но тут смотри, осмелилась,
Посмела: Сперва,
Удочерить больную душу,
Потом усыновить ещё и тело.
Но оказалось
Справиться непросто
С последствиями
Первой нелюбви, с твоим
Предощущением сиротства
Повторного очнись! Вернись! Лови!
Я с поцелуем
Жизнь в тебя вдыхаю,
Бужу любовь
И та стучится в грудь
Сердцебиением
Медленно стихаю
Мне б бабочкой
Из рук твоих вспорхнуть
И ввысь подняться, но признаюсь, трушу,
Ведь приручила к нежности своей
Твою такую трепетную душу
И тело совершенствуй и владей!
Не поля родные, не леса, —
В Сенегале, братцы, в Сенегале
Я такие видел чудеса!
Ох, не слабы, братцы, ох, не слабы
Плеск волны, мерцание весла,
Крокодилы, пальмы, баобабы
И жена французского посла.
Хоть французский я не понимаю
И она по-русски — ни фига,
Но как высока грудь её нагая,
Как нага высокая нога!
Не нужны теперь другие бабы —
Всю мне душу Африка свела:
Крокодилы, пальмы, баобабы
И жена французского посла.
Дорогие братья и сестрицы,
Что такое сделалось со мной?
Всё мне сон один и тот же снится,
Широкоэкранный и цветной.
И в жару, и в стужу, и в ненастье
Всё сжигает он меня дотла, —
В нём постель, распахнутая настежь,
И жена французского посла!
Они обезумели, но как ты смеешь презирать их? Разве от глупости человек просит ломать ему кости, чтобы удлинить ноги? А не от страха и отчаяния? Не оттого, что ты говоришь, скверно улыбаясь, как тебе нравятся в женщинах вот эти долбаные длинные ноги? Тебе нравятся блондинки — они сожгут волосы краской. Тебе нравится большая грудь — увеличат, маленькая — отрежут. Ты не любишь полных — уморят себя голодом. Они сделают всё, что ты скажешь, они замучают себя, чтобы ты полюбил их, они отрекутся от Бога, осквернят свою природу, на рас пыл пустят способности и таланты, двадцать четыре часа в сутки будут думать, что же тебе нужно, что же тебе нужно, что тебе нужно.
— Да, правда. Влюбился герой.
— Нет, нет, нет, нет. Я слышал, что он предан морю.
— Версий много и все правдивы. Я укажу суть. Та женщина была то нежная, то злая и неукротимая, как океан. Любовь завладела им. Но то была такая мука, что ему жизнь стала в тягость. Но всё же он не мог умереть.
— Что, интересно, он положил в сундук?
— Своё сердце.
— Буквально или фигурально?
— Его терзания были сильней скромных радостей жизни моряка. И он вырезал из груди своей сердце и запер его в сундук. А сундук тот спрятан на дне. И ключ от него всегда при нём.
И будут ходики стучать –
Тик-так,
И надо бы ложиться спать
Никак.
Всё не допишутся стихи
Ему,
И не рифмуется “прости”
К “люблю”
А ночь сгустилась и звенит
В ушах,
И мишка плюшевый грустит
В руках,
Ведь холод уличный в душе
Давно,
И как эскиз в карандаше -
Окно.
И он, наверное, не спит
Сейчас,
И, значит, курит и молчит
О нас
С балкона смотрит на Москву
Родной,
Ах, как же хочется к нему
Самой.
Коснуться пальцами щеки –
Не брит?
Услышать сердце как в груди
Болит,
И успокоить и прижать
К губам,
И лишь его покорной стать
Рукам.
Чтобы опять вернулся смех
К нему,
И может быть сказать при всех:
Люблю!
Или тихонечко шепнуть:
Ты мой
И стать ему когда-нибудь
Женой.
Но завтра будет всё не так:
Прости
И волю сжав свою в кулак –
Не жди
Я напишу тебе потом,
Поверь
Нам не получится вдвоём
Теперь.
— Прекрати, — не выдержала Рыска. — Вечно ты все опаршивешь!
— Потому что война романтична, а жизнь пошла и несправедлива?
— Нет! Война — это страшное горе, и равнять ее с простым уходом из дому
— Верно — нельзя. Ведь на войну уходят будущими героями, без разницы, погибнут они или возвратятся с победой. Уверенными, что поступают правильно. Знающими, что их ждут, в них верят. Видящими цель: защитить свою семью, дом, огород и лужу под свинарником. Ты можешь сказать тоже самое о себе?
Рыска поджала колени к груди, положила на них подбородок и уставилась в огонь. За эту неделю она вообще напрочь запуталась, что правильно, а что нет. Воровать неправильно? А если умираешь от голода и холода, но без денег всем на тебя, такого правильного и честного, плевать? Убивать неправильно? А если иначе убьют тебя? Ох, как же все-таки хорошо было на хуторе: что хозяин приказал, то и правильно. И цели такие близкие, понятные: пол вымыть, суп сварить
Я, как все поколения философов передо мной, знаю женщину такой, какая она есть, знаю ее слабости, посредственность, нескромность и нечестность, ее вросшие в землю ноги и глаза ее, никогда не видавшие звезд. Но — остается вечный неопровержимый факт: «Ее ноги прекрасны, ее глаза прекрасны, ее руки и грудь — рай, ее очарование могущественнее всякого другого, какое когда-либо ослепляло мужчин; как магнит, хочет он того или нет, притягивает иголку, так, хочет женщина того или нет, притягивает она мужчин».
Мистер Фицхерберт, как я подозреваю, сексуальный маньяк, который только и знает, как рассматривать мою грудь. А это Перпетуя, она немного старше меня и поэтому возомнила себя начальницей, мне постоянно хочется уронить ей на голову что-то тяжёлое. Ежедневные звонки лучшей подруги Джут, возглавляет отдел инвестиции в банке Бредлинг и проводит большую часть дня в туалете, рыдая из-за очередного идиота. Шатс — журналистка, «сраный» — её любимое слово. Том — поп-звезда 80-х, за всю свою карьеру записал только 1 диск, а потом ушёл, думал, что этого хватит, чтобы заниматься сексом все 90-е годы
Я свалил из Нью-Йорка в сорок девятом по весне,
Без цента в кармане поехал по стране.
Осень в Монтане — дождь и темно.
Отца своего я нашёл в казино.
Отец, где ты был, дай ответ.
Один я как перст с десяти юных лет.
Сказал отец: «Сынок, лучше дальше иди,
Я вот-вот умру от чахотки в груди».
Проехал Миссисипи, проехал Теннесси,
Возвращаться домой мне не по пути.
Мой дом теперь в Медоре и в Траки,
Домой возвращаться мне не по пути.
Что бы не случилось и в дождь, и в зной,
Женат я на дороге и девчонки одной.
Бог меня любит, я люблю его,
От меня ему не нужно больше ничего.
А могильным червям вечно хочется жрать,
Но меня им придётся долго, очень долго ждать.
Удалось из Монтаны на товарном свалить
В ту ночь, когда отец приказал долго жить.
Проехал я все дыры, где лишь крысы могут жить,
Но живого меня им домой не затащить.
Проехал Оклахому и Эль-Кахон
И даже Техачапи и Сан-Антон.
Домой не по пути, домой не по пути,
Домой не по пути.
И вот он снова в Париже, и вечер мягок, как грудь женщины, и кажется — иначе и не может быть. Всё принимается со спокойствием обреченности — этим единственным оружием беспомощности. Небо всегда и везде остается одним и тем же, распростертое над убийством, ненавистью, самоотверженностью и любовью, наступает весна, и деревья бездумно расцветают вновь, приходят и уходят сливово-синие сумерки, и нет им дела до паспортов, предательства, отчаяния и надежды. Как хорошо снова оказаться в Париже, не спеша идти по улице, окутанной серебристо-серым светом, ни о чем не думать До чего он хорошо, этот час, еще полный отсрочки, полный мягкой расплывчатости, и эта грань, где далекая печаль и блаженно-счастливое ощущение того, что ты еще просто жив, сливаются воедино, как небо и море на горизонте: первый час возвращения, когда ножи и стрелы еще не успели вонзиться в тебя Это редкое чувство единения с природой, ее широкое дыхание, идущее далеко и издалека, это пока еще безотчетное скольжение вдоль дороги сердца, мимо тусклых огней фактов, мимо крестов, на которых распято прошлое, и колючих шипов будущего, цезура, безмолвное парение, короткая передышка, когда, весь открывший жизни, ты замкнулся в самом себе Слабый пульс вечности, подслушанный в самом быстротечном и преходящем
Какое ужасное состояние — быть растроганным!
Быть гранитом и усомниться! Быть изваянием кары, отлитому из одного куска по установленному законом образцу, и вдруг ощутить в бронзовой груди что-то непокорное и безрассудное, почти похожее на сердце! Дойти до того, чтобы отплатить добром за добро, хотя всю жизнь он внушал себе, что подобное добро есть зло!
Быть сторожевым псом — и ластиться к чужому! Быть льдом — и растаять! Быть клещами — и обратиться в живую руку! Почувствовать вдруг, как пальцы разжимаются. Выпустить пойманную добычу — какое страшное падение!
Человек-снаряд вдруг сбился с пути и летит вспять!
Приходилось признаться самому себе в том, что непогрешимость не безгрешна, что в догмат может вкрасться ошибка, что в своде законов сказано не всё, общественный строй несовершенен, власть подвержена колебаниям, нерушимое может разрушиться, судьи такие же люди, как все, закон может обмануться, трибуналы могут ошибиться! На громадном синем стекле небесной тверди зияла трещина.
То, что происходило в душе Жавера, в его прямолинейной совести, можно было сравнить с крушением в Фампу: душа его словно сошла с рельсов, оказалась разбитой вдребезги, столкнувшись с Богом.
Пока не проснулась фея, пока сказки теплыми котятами спят в ящике стола, пока курит на ступеньках усталый бледный гример, а декорации хаотичной грудой стоят в углу, впитывая пыль Пока никто не ждет, никто не просит, никто не хочет нас на стареньких подмостках сцены, давай поговорим. О погоде, о начавшихся дождях, о приближении вечера, о последних новостях, о прочитанных книгах и просмотренном кино. Давай обсудим выходные, что они обязательно будут солнечными, и мы поедем на дачу, и я найду удочку, но не смогу добраться до реки, заросшей кустарником до неузнаваемости, и ты будешь смеяться надо мной, и я буду смеяться вместе с тобой. Давай украдем у жизни полчаса, чтобы просто поговорить. Полчаса легких непринужденных слов, сладко щекочущих изнанку души, полчаса затишья в гомоне жизни, полчаса нас, ставших самыми близкими и родными друг другу. А потом, задыхаясь на сцене мира, стирая пот с виска рукавом просоленной рубашки, выгибаясь всем телом в полуболе-полуэкстазе новой сказки, я молчаливыми стихами буду осторожно баюкать в груди твою светлую улыбку, отсвет огонька сигареты в темном окне, крепкий чай со вкусом радости и мяты и тихие, тихие, тихие слова.
Этот каменный город спит в руках ветров. В этом городе по тротуарам стучат каблуки красивых женщин с голодным взглядом и алчной жаждой новой любви на поводке. С цепей этого города рвутся в небо корабли, в этот город не возвращаются ушедшие. В этом городе птицы видны по глазам, любящим солнце за нас, в этом городе убийцы видны по группе крове на рукавах. В этом городе Ромео пьет водку и забивает косяк, потому что уже знает, что Джульетта должна умереть. В этом городе все хранят на груди свою собственную петлю и готовы загрызть каждого, кто посмеет измерить глубину страданий и найти дно. В этом городе из тысяч наушников, вставленных в голову, льётся громкая глухота с ритмичным речитативом равнодушия. В этом сумеречном городе прижимается спиной к стене живой человек, роняя скрипку из ослабевших рук. В этом городе подъезды зевают затхлой темнотой, а дети уходят из дома в безнадежном поиске упавших с неба звезд. В этом городе живёшь ты и каждый вечер в тебя заглядывает бездна, а ты куришь в окно и улыбаешься ей, как давней любовнице. Этот каменный город переживёт всех и останется молча стоять памятником всех земных страстей в пространстве смеющейся тишины. Этим городом пахнут мои волосы, этот город отражается в моих зрачках, он бьётся жилами рек и дорог под рубашкой Это город, который я люблю.
«Каково это, — спросила однажды Карла, — ломка после прекращения приёма героина?» Я попытался ей объяснить. Вспомни все случаи в своей жизни, когда ты испытывал страх, сильный страх. Кто-то крадётся сзади, когда ты думаешь, что один, и кричит, чтобы напугать тебя. Шайка хулиганов смыкает вокруг тебя кольцо. Ты падаешь во сне с большой высоты или стоишь на самом краю отвесной скалы. Кто-то держит тебя под водой, ты чувствуешь, что дыхание прерывается, и рвёшься, пробиваешься, хватаешься руками, чтобы выбраться на поверхность. Ты теряешь контроль над автомобилем и видишь, как стена мчится навстречу твоему беззвучному крику. Собери в одну кучу все эти сдавливающие грудь ужасы и ощути их сразу, одновременно, час за часом и день за днём. Вообрази вдобавок всю боль, когда-то испытанную тобой: ожог горячим маслом, острый осколок стекла, сломанную кость, шуршание гравия, когда ты падаешь зимой на ухабистой дороге, головную боль, боль в ухе и зубную боль. Сложи их вместе — защемление паха, пронзительные вопли от острой боли в желудке — и почувствуй их все сразу, час за часом и день за днём. Затем подумай обо всех перенесённых тобой душевных муках — смерть любимого человека, отказ возлюбленной. Вспомни неудачи и стыд, невыразимо горькие угрызения совести. Добавь к ним пронзающие сердце несчастья и горести и ощути их все сразу, час за часом и день за днём.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Грудь» — 1 064 шт.
