Цитаты в теме «улица», стр. 36
ЗАВТРАК В КАП ДАГЕ
На завтрак ты предпочитаешь устриц,
Французская красавица моя.
И в кемпинге, среди зеленых улиц,
Их рано утром покупаю я.
Поверьте, это — непростое дело —
Добраться до сокровища внутри.
И устрицы, разнеженное тело,
Напоминает что-то, посмотри!
Я открываю устрицы специальным,
Для этого придуманным ножом.
И в раковине каждой скрыта тайна
А ты их с наслаждением съешь потом.
Ты их польешь слегка лимонным соком
Багет хрустящий, с маслом — это класс!
Душа вздохнет о чем-то, о высоком!
Мы будем есть Не отвлекайте нас!
Ты выйдешь мимоходом, соблазняя
Меня, уже который раз подряд!
Родная, полусонная такая,
Забывшая про утренний наряд!
Ты обожаешь устрицы на завтрак,
Капдагская красавица моя.
Они возникли на столе внезапно —
Сияньем перламутровым маня
Мы в этот мир с тобой стремимся, ради
Любви свободной, секса, наготы.
Я раздвигаю створки на веранде.
Капдагский завтрак: устрицы и ты!
Происходит в жизни много разного:
Встречи, праздники, разлука, смерть.
Но то единственное — прекрасное,
Вряд ли знает каждый человек.
Как чудесно всё-таки быть женщиной,
Знать, что скоро будешь мать,
Чувствовать твои прикосновения
И биение сердца ощущать.
На себя смотрю я часто в зеркало —
Радостью полны мои глаза.
И жалеть мне больше нечего,
Ведь от любимого я жду тебя.
С гордостью сейчас хожу по улицам,
Смотрят вслед завистливо мне все.
А любимый мой сказал мне:
«Умница, за него люблю тебя ещё сильней!»
За окнами давным-давно темно,
На улице не видно ни души.
Мы тихо сядем в кухне за столом
Под легкий трепет пламени свечи.
Давай мы помолчим немного, мама,
О прошлом погрустить
Не забывая, о будущем вздохнем
С большой надеждой,
Что будет все у нас,
Не так, как прежде.
И пусть свеча горит,
Не угасая, все будет хорошо,
Моя родная. Бегут секунды, утро подгоняя,
И наши бьются в унисон сердца.
Не нужно слов, ведь мы итак все знаем,
Когда объединяет нас свеча.
С рассветом звезды исчезают с неба,
И гаснут в городе все фонари.
Днем мы с тобой на разных концах света,
А ночью снова сядем у свечи.
"....И всё скушнее Микешке, всё тошнее. Глядит на миллион, а сам сердится:
- Что мне миллион? Другие больше имеют! Кабы мне сразу миллиард дали, ну, тогда ещё... А то - миллион! Хе! Чего я с ним, с миллионом, исделаю? Теперь даже курица орлом ходит, потому - ей, курице, шестнадцать рублей цена! А у меня всего-на-всё миллион...
Тут обрадовался Микешка, что нашлась причина для привычных жалоб, - ходит по грязным улицам, орёт:
- Давайте мне миллиард! Не могу я ничего! Какая это жизнь? Улицы не чищены, полиции – нет, везде беспорядок! Давайте мне миллиард, а то - жить не хочу! ..."
Из Горьковских "Русских сказок"
из сказки под нумером XV
Что я знаю о жизни? Разрушения, бегство из Бельгии, слёзы, страх, смерть родителей, голод, а потом болезнь из-за голода и бегства. До этого я была ребенком. Я уже почти не помню, как выглядят города ночью. Что я знаю о море огней, о проспектах и улицах, сверкающих по ночам? Мне знакомы лишь затемненные окна и град бомб, падающих из мрака.
Мне знакомы лишь оккупация, поиски убежища и холод. Счастье? Как сузилось это беспредельное слово, сиявшее некогда в моих мечтах. Счастьем стало казаться нетопленая комната, кусок хлеба, убежище, любое место, которое не обстреливалось.
Зима наносит удар в сердце всякой жизни, одушевлённой и неодушевлённой. Если бы не искусственные огни веселья, если бы не суета, создаваемая жаждой жизни, и бешеная погоня за барышами торговцев развлечениями, если бы не роскошные витрины, которые торговцы устраивают и внутри и снаружи своих магазинов, если бы не яркие разноцветные рекламы, которыми изобилуют наши улицы, если бы не толпы снующих во всех направлениях пешеходов, — мы быстро почувствовали бы, как тяжко ледяная рука зимы ложится нам на сердце и как гнетущи те долгие дни, когда солнце на даёт нам достаточно тепла и света. Мы сами не сознаём, до какой степени зависим от всех этих явлений. В сущности, мы те же насекомые, вызванные к жизни теплом и гибнущие от него.
Нам двоим посвященная,
Очень краткая,очень долгая,
Не по-зимнему черная,
Ночь туманная, волглая,
Неспокойная, странная
Может, все еще сбудется?
Мне — лукавить не стану все
Глаза твои чудятся, то молящие,
Жалкие,то веселые, жаркие,
Счастливые,изумленные,
Рыжевато-зеленые.
Переулки безлюдные,
Непробудные улицы.
Мне — лукавить не буду —
Все слова твои чудятся,
То несмелые, нежные,
То тревожные, грешные,
Простые, печальные
Слова прощальные.
Эхо слышу я древнее,
Что в полуночи будится,
Слышу крови биение.
Может, все-таки сбудется?
Ну, а если не сбудется,
Разве сгинет, забудется тех
Мгновений течение,
Душ заблудших уединение.
Осенний городА город роняет прощальные листья на мокрые улицы,
Ноябрьские дни утекают холодным песком между пальцами,
Вокруг горожане пьют утренний кофе и зябко сутулятся,
Невольно себя ощущая в бессонной столице скитальцами.
А город гремит без конца поездами, авто и трамваями,
Окутан рассветным туманом, неоном и дерзкими мыслями,
В нём люди находят, теряют друг друга, сбиваются стаями,
И день ото дня пополняют багаж непрочтёнными письмами.
А город спешит, наступает на ноги, бубнит и толкается,
Врываясь непрошеным ветром за краешек тёплого ворота,
Здесь время в цене, просто некогда плакать, ведь жизнь продолжается
Но я всё равно влюблена в переулки осеннего города.
Являюсь ли я демократом чистой воды? Конечно, я абсолютный и чистый демократ. Но вы знаете, в чем беда? Даже не беда, трагедия настоящая. В том, что я такой один, других таких в мире просто нет. Посмотрим, что творится в Северной Америке — ужас один: пытки, бездомные, Гуантанамо, содержание под стражей без суда и следствия. Посмотрите, что происходит в Европе: жестокое обращение с демонстрантами, применение резиновых пуль, слезоточивого газа то в одной столице, то в другой, убийства демонстрантов на улицах. Была одна надежда на ребят с Украины, но и те просто полностью себя дискредитировали, там дело идет просто к сплошной тирании. Полное нарушение Конституции, всех законов и так далее. После смерти Махатмы Ганди поговорить не с кем
Он был один. Прошлое умерло, будущее нельзя вообразить. Есть ли какая нибудь уверенность, что хоть один человек из живых — на его стороне? И как узнать, что владычество партии не будет вечным? И ответом встали перед его глазами три лозунга на белом фасаде министерства правды:
ВОЙНА — ЭТО МИР
СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО
НЕЗНАНИЕ — СИЛА
Он вынул из кармана двадцатипятицентовую монету. И здесь мелкими четкими буквами те же лозунги, а на оборотной стороне — голова Старшего Брата. Даже с монеты преследовал тебя его взгляд. На монетах, на марках, на книжных обложках, на знаменах, плакатах, на сигаретных пачках — повсюду. Всюду тебя преследуют эти глаза и обволакивает голос. Во сне и наяву, на работе и за едой, на улице и дома, в ванной, в постели — нет спасения. Нет ничего твоего, кроме нескольких кубических сантиметров в черепе.
Что бы придумать с микрофончиками? Что, если бы мы их проглатывали и они воспроизводили бы бой наших сердец в мини-динамиках из карманов наших комбинезонов? Катишься вечером по улице на скейтборде и слышишь сердцебиение всех, а все слышат твое, по принципу гидролокатора. Одно непонятно: интересно, станут ли наши сердца биться синхронно, по типу того, как у женщин, которые живут вместе, месячные происходят синхронно, о чем я знаю, хотя, по правде, не хочу знать. Полный улет — и только в одном отделении больницы, где рожают детей, будет стоять звон, как от хрустальной люстры на моторной яхте, потому что дети не успеют сразу синхронизировать свое сердцебиение. А на финише нью-йоркского марафона будет грохотать, как на войне.
— Любите вы уличное пение? — обратился вдруг Раскольников к одному, уже немолодому, прохожему, ставшему рядом с ним у шарманки и имевшему вид фланера. Тот дико посмотрел и удивился. — Я люблю, — продолжал Раскольников, но с таким видом, как будто вовсе и не об уличном пении говорил, — я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают
— Не знаю-с Извините — пробормотал господин, испуганный и вопросом, и странным видом Раскольникова, и перешел на другую сторону улицы.
Дверь хлопнула, и вот они вдвоем
Стоят уже на улице. И ветер
Их обхватил. И каждый о своем
Задумался, чтоб вздрогнуть вслед за этим.
Канал, деревья замерли на миг.
Холодный вечер быстро покрывался
Их взглядами, а столик между них
Той темнотой, в которой оказался.
Дверь хлопнула, им вынесли шпагат,
По дну и задней стенке пропустили
И дверцы обмотали наугад,
И вышло, что его перекрестили.
Потом его приподняли с трудом.
Внутри негромко звякнула посуда.
И вот, соединенные крестом,
Они пошли, должно быть, прочь отсюда.
Вдвоем, ни слова вслух не говоря.
Они пошли. И тени их мешались.
Вперед. От фонаря до фонаря.
И оба уменьшались, уменьшались.
Адище города окна разбили
На крохотные, сосущие светами адки.
Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,
Над самым ухом взрывая гудки.
А там, под вывеской, где сельди из Керчи —
Сбитый старикашка шарил очки
И заплакал, когда в вечереющем смерче
Трамвай с разбега взметнул зрачки.
В дырах небоскребов, где горела руда
И железо поездов громоздило лаз —
Крикнул аэроплан и упал туда,
Где у раненого солнца вытекал глаз.
И тогда уже — скомкав фонарей одеяла —
Ночь из любилась, похабна и пьяна,
А за солнцами улиц где-то ковыляла
Никому не нужная, дряблая луна.
Артур стал на колени и нагнулся над краем пропасти. Огромные сосны, окутанные вечерними сумерками, стояли, словно часовые, вдоль узких речных берегов. Прошла минута — солнце, красное, как раскаленный уголь, спряталось за зубчатый утес, и все вокруг потухло. Что-то темное, грозное надвинулось на долину. Отвесные скалы на западе торчали в небе, точно клыки какого-то чудовища, которое вот-вот бросится на свою жертву и унесет ее вниз, в расверстую пасть пропасти, где лес глухо стонал на ветру. Высокие сосны острыми ножами поднимались ввысь, шепча чуть слышно: «Упади на нас! ». Горный поток бурлил и клокотал во тьме, в неизбывном отчаянии кидаясь на каменные стены своей тюрьмы.
— Padre! — Артур встал и, вздрогнув, отшатнулся от края бездны. — Это похоже на преисподнюю!
— Нет, сын мой, — тихо проговорил Монтанелли, — это похоже на человеческую душу.
— На души тех, кто бродит во тьме и кого смерть осеняет своим крылом?
— На души тех, с кем ты ежедневно встречаешься на улицах.
-
Главная
-
Цитаты и пословицы
- Цитаты в теме «Улица» — 934 шт.
